Александр Варго 
Закрытый показ

Текст книги предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68012776
«Закрытый показ»: Эксмо; Москва; 2022
ISBN 978-5-04-174023-8
Аннотация

Идут съемки любительского фильма ужасов начинающего режиссера Матюнина. Главную героиню Жанну, согласно сценария, два злодея должны насиловать, пытать, а затем четвертовать. Потребовались весьма дорогие атрибуты – трюки, грим, спецэффекты, компьютерная графика. И сразу выяснилось, что такой запредельный бюджет команда не потянет.
Но тут у Жанны родилась идея: привлечь к съемкам, так сказать, дублершу. И всё снять вживую…
Двадцать пять лет спустя они оказались запертыми в мрачном бункере.
И начался показ фильма. Того самого… И прежние роли вернулись. И, как тогда, – всё вживую, и реки крови, и теплая плоть, и оглушительный, сводящий с ума визг. Вот только сценарий изменился радикально, до леденящей жути…
Все ужасы, пороки, мерзости, грехи и низости человечества – здесь. Книга обо всем и сразу.

Александр Варго
Закрытый показ

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность. 

© Варго А., 2022
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Часть 1

«Кино должно заставить зрителя забыть о том, что он сидит в кино…»
Роман Полански

«Неделя в тюрьме – это много. На воле – мало».
Эрих Мария Ремарк

Сознание вяло и неохотно всплывало на поверхность реальности, его словно что-то тормозило, вроде как застрявший в тине старый заплесневелый башмак, который, подцепив на крючок, с трудом пытается вытянуть горе-рыбак, все еще надеясь, что в этот раз ему с уловом точно повезет.
С огромным усилием разлепились веки, словно склеенные воском. Тут же пришла боль – она гулко билась в затылке, как будто в голову вогнали стамеску и теперь остервенело колотили по ней молотком, расщепляя кости черепа и вгоняя ее в мякоть мозга.
Глухо застонав, Юрий сел, с осовелым видом таращась по сторонам. В душном помещении царил полумрак, духота, казалось, прилипала к телу влажной простыней. Нервным движением мужчина расстегнул верхние пуговицы фланелевой рубашки, затем, морщась, коснулся ноющего затылка. Пальцы нащупали крупную шишку, и он непроизвольно скрипнул зубами – от жгучей боли у него на мгновение даже потемнело в глазах.
«Меня ударили, – мелькнула мысль. – Не мог же я рухнуть по пьяни?! Времена, когда меня приносили домой в беспамятстве, давно прошли!»
Что верно, то верно. Интересно другое – что за утырок осмелился поднять на него руку?!
Вразумительного ответа на этот вопрос не было – Юрий Есин даже в мыслях не мог допустить, что кто-то попытается свести с ним счеты подобным способом, хотя недоброжелателей у него хватало. Впрочем, версии о странном и внезапном нападении быстро отступили в тень, уступая место не менее насущному и логичному вопросу:
Где он?!
Где он, черт подери?!
Вопрос, казалось, беспомощно повис в спертом воздухе.
Продолжая оглядываться, Юрий провел языком по сухим губам. Вспыхнувшая было злость утихла, сменившись растерянностью.
«Я здесь не один. И как сразу не разглядел?!»
Вытянув голову, он внимательно посмотрел на распластавшееся рядом тело мужчины. Было непонятно, жив тот или нет. Потом перевел взгляд на второго незнакомца, который лежал на спине с раскинутыми в стороны руками. Юрий повернул голову вправо и вздрогнул – в самом углу на корточках, закрыв ладонями лицо, сидела женщина. Густые темные волосы водопадом ниспадали вниз, касаясь кончиками пола. На ней был просторный льняной сарафан темно-синего цвета и легкие кожаные туфли-балетки.
– Эй! – позвал Юрий. Он не узнал собственного голоса, который напомнил ему карканье.
Женщина продолжала сидеть в полной неподвижности.
– Да что тут происходит, мать-перемать?.. – буркнул Юрий, не без труда поднимаясь на ноги. Его слегка покачивало, в голове продолжал гудеть пчелиный рой, но в целом он окончательно пришел в себя. Протерев глаза, Юрий вновь осмотрелся.
Помещение, в котором он очнулся, напоминало прямоугольную коробку и не блистало изысканностью интерьера – четыре стула, расставленные у противоположной стены «шашечками», – вот и вся мебель. Никакой двери, никакого окошечка, даже самого малюсенького. От внимания Юрия не ускользнуло, что стена в этом бункере, перед которой выстроились стулья, имела более темный цвет, нежели остальные…
«Похоже на огромную рамку», – внезапно подумалось ему. Взгляд Юрия переместился вниз, и его брови выгнулись дугой – у каждого стула стояло по бумажному стакану и ведерку, доверху заполненному попкорном. Он присел на корточки и осторожно поднял один стакан с темной жидкостью. В ноздри ударил едва уловимый запах выдыхающегося пива.
Юрий с трудом проглотил застрявший в горле комок. Пить хотелось невыносимо, глотка его пересохла, как заброшенный колодец, а об язык наверняка можно было зажигать спички.
Но и отхлебнуть из стакана он не решался.
«В нем может быть что угодно», – шепнул внутренний голос, и Юрий с неохотой поставил стакан обратно на пол. Посмотрел на остальные, по очереди беря в руки и принюхиваясь. В трех было пиво, лишь в последнем оказалась кола. Или пепси – он никогда не различал эти сладкие напитки, хотя многие уверяли, что разница есть и она довольно существенная. Стакан был прохладным, и ему даже начало казаться, что он чувствует легкое похрустывание пузырьков газировки, которые лопались на поверхности. Соблазн опрокинуть в себя содержимое стакана был настолько велик, что лоб мужчины покрылся испариной, и ему стоило неимоверного труда отказаться от этой затеи. Юрий выпрямился:
«С другой стороны… Зачем кому-то засовывать меня сюда только для того, чтобы отравить?! Чертовщина какая-то!»
Его вновь охватил гнев. Кто устроил весь этот ни-хрена-не-смешной-цирк, едрена мать?!
Он с яростью посмотрел на аккуратно расставленные стулья и ударил по ближайшему к себе ногой. К огромному изумлению пленника, тот не сдвинулся с места, лишь пружинисто завибрировал. Не веря своим глазам, Юрий потянул стул к себе. Тот не шелохнулся.
«Приварены. Как в тюряге», – догадался он, разглядывая в полу торчащие срезы арматуры, к которым были намертво прихвачены сваркой металлические ножки стульев. Интересно, как их сюда принесли, если никакой двери в помещении даже не наблюдалось?
Юрию вдруг показалось, что в голове начал мигать индикатор тревоги, и он задрал голову. Может, их спустили сверху в эту коробку?! Эта версия, выглядевшая даже в его глазах по-идиотски фантастической, не нашла своего подтверждения. Правда, в центре потолка темнело небольшое овальное отверстие, но, по прикидкам Юрия, через такую дыру вряд ли можно было бы пропихнуть даже ребенка, не говоря уж о трех взрослых мужиках и бабе…
Вспомнив, что он тут не один, Юрий снова взглянул на женщину. Ее поза изменилась, теперь она сидела выпрямившись, убрав руки от лица.
«Ничего так на мордашку», – отметил про себя он.
– Кто вы? – спросила незнакомка. Щурясь, она пыталась разглядеть Юрия.
Он усмехнулся:
– А вы кто? И что тут делаете?
Казалось, этот вопрос поставил женщину в тупик, и она растерянно проговорила:
– Меня зовут Жанна Тейн. Я… не помню, как здесь оказалась. Мне позвонили и сказали, что с мужем произошла беда… Где мой муж?
Юрий пожал плечами:
– Я похож на человека, который знает, где ваш муж? – съязвил он. – Я не знаю ни вас, ни вашего мужа, ни вот этих тел. – Есин кивнул в сторону бесчувственных мужчин, все так же неподвижно лежавших на полу.
– Они живы? – задала очередной вопрос женщина, и он почувствовал растущее раздражение.
«Почему бы тебе самой в этом не убедиться, курица?»
Только сейчас он обратил внимание на выпирающий живот собеседницы, торчавший словно диванный пуфик. Жанна перехватила его многозначительный взгляд и машинально погладила живот.
– Да, я беременна, – коротко пояснила она.
– Какой срок? – без особого интереса спросил Юрий, хотя и малосведущему человеку было ясно, что его случайная знакомая должна разродиться в самое ближайшее время.
– Тридцать шесть недель.
Он ничего не сказал и, подойдя к одному из мужчин, присел на корточки. Это был тучный здоровяк лет сорока пяти – пятидесяти, с пухлым мясистым лицом и жидкими рыжеватыми волосами, одна прядь которых прилипла к потному лбу. Толстяк был облачен в строгий костюм из шелка бордового цвета, на ногах кожаные полуботинки, сверкающие глянцем. Из приоткрытого рта тянулась прозрачная ниточка слюны, которая образовала на галстуке влажное пятно. Есин коснулся запястья незнакомца, подушечки пальцев тут же ощутили ритмичный пульс. Каких-либо видимых повреждений на мужчине не было, и Юрий бесцеремонно затормошил его:
– Эй! Давай, подъем, парень!
Веки крепыша приподнялись, он закряхтел, отлепив свою круглую голову от пола. Зрачки несколько секунд бессмысленно вращались, затем взгляд с трудом сфокусировался на склонившимся над ним Есине.
– Где я? – спросил толстяк, нервно облизнув пересохшие губы.
– Там же, где и все остальные.
Юрий уже хотел выпрямиться, как вдруг нахмурился, пристально вглядываясь в лицо мужчины. В голове Есина скользнула смутная тень воспоминания.
– Слушай, приятель, – задумчиво проговорил он. – А ведь я где-то видел тебя раньше. Мы знакомы?
Толстяк пропустил вопрос мимо ушей – он был занят тем, что пытался поменять лежачее положение на сидячее. Это было непросто, мужчину болтало и крутило, словно тряпичную куклу с головой из свинца. Тяжело вздохнув, он наконец сел и тупо уставился на Юрия, который буравил его холодным требовательным взглядом.
– Не знаю, – выдавил крепыш, покосившись на мокрый от слюны галстук. Брезгливо поджав губы, он снял его и, скомкав, сунул в карман.
– Нет, точно, – не отставал Юрий. – Это ведь неспроста. Как в этих американских ужастиках: группа разномастных придурков – дрыщ, качок, ниггер и какая-нибудь шлюха с силиконовыми сиськами – приходит в себя в закрытом помещении… а потом выясняется, что их что-то связывает! Где мы могли пересечься?!
– Я должен был ехать в Счетную палату, – сказал толстяк, морща лоб. По его мимике и порозовевшим щекам было видно, каких трудов ему стоило это умственное напряжение. – А где мы?
– Не могу тебе ответить. Но одно я знаю точно – мы не в Счетной палате.
– Это и ежу понятно, – буркнул он.
– Ваше лицо тоже кажется мне знакомым, – подала голос Жанна.
Юрий обернулся:
– Вот как? Все интересней и интересней, – протянул он. – Что ж, мир тесен, может, мы где-то и встречались. Но вот тебя я что-то не припомню.
– Я вам не тыкала, – сухо заметила женщина, но Юрий оставил ее замечание без ответа.
Шагнув к стене, он постучал по ней костяшками пальцев, затем внимательно осмотрел глянцевую поверхность, пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь стык или шов. Но его усилия были тщетны: стена была гладкой и ровной, как лакированный стол.
– Взгляните на эти стены, – пробормотал Юрий. – Они как будто обшиты сталью. Мы словно… внутри железного ящика.
Не веря своим глазам, пленник двинулся по периметру помещения, продолжая методично простукивать стены. Звук был везде одинаковый – глухой и отрывистый, словно за облицовкой из стали или жести находилась кирпичная кладка или как минимум прочный деревянный брус.
– Как я здесь очутился? – снова раздался неуверенный голос «костюма». – И… что вообще происходит?!
– Я могу спросить тебя о том же, – бросил Есин, даже не глядя на мужчину.
Крепыш вздохнул. Убедившись, что в сидячей позе ему удалось добиться более-менее устойчивого положения, он решил попробовать встать. Уперев руку в стену, начал осторожно подниматься.
– Взгляните наверх, – вдруг сказала Жанна, и толстяк, метнув в нее недоверчивый взгляд, не без опаски задрал голову. Изумленно присвистнул – потолок их необычной тюрьмы был точно таким же, как и стены, – гладким и ровным.
«Как нас всех сюда запихнули? Ну ведь не через потолок же!» – вновь мелькнула у Юрия мысль, когда он опять посмотрел наверх.
– В лучшем случае через эту дырку можно протиснуть футбольный мяч, – задумчиво проговорил он вслух.
– Или ведро, – заметила Жанна.
Перехватив недоуменный взгляд Юрия, она махнула рукой куда-то в угол, и тот проследил за ее жестом. Точно: за стульями притулилось замызганное жестяное ведро.
Толстяк тем временем полностью выпрямился и, моргая, наблюдал за происходящим. Взор его постепенно прояснялся, но он все еще держался за стену, не решаясь делать самостоятельные шаги.
Юрий приблизился к ведру, осторожно заглянув внутрь.
– Очевидно, это наш туалет, господа, – неожиданно раздался тихий голос, и все повернули головы. Слова были произнесены четвертым субъектом, находившимся в странной комнате, который, придя в чувство, довольно быстро сориентировался в обстановке и не преминул включиться в разговор.
– Оп! Наконец-то теперь все очухались, – с напускным удовлетворением отметил Юрий. – Может, проведем совещание, пока все в сборе?
– Я не против, – вежливо отозвался бросивший фразу о туалете. Это был высокий сухопарый мужчина лет шестидесяти, одетый в угольно-черный смокинг и белоснежную сорочку с галстуком-бабочкой. Густые, абсолютно седые волосы были стянуты в куцый хвостик, придававший мужчине слегка комичный и одновременно гротескный вид. Крючковатый острый нос торчал на плоском бледном лице словно акулий плавник, нависая над тонкими, как ниточки, губами.
– Эй, послушайте! – вдруг заговорил «костюм», отодвигаясь от стены. – Вы же этот… как его… – он возбужденно щелкнул пальцами в воздухе, словно пробуждая этим незамысловатым жестом свою все еще не проснувшуюся память. – Известный режиссер!
– Вы Локко? – спросила Жанна, ее накрашенные глаза оживленно блеснули, и толстяк хлопнул себя по лбу.
– Точно! – воскликнул он. – Режиссер Рэд Локко!
Седовласый вежливо улыбнулся, как человек, привыкший к повышенному вниманию.
– Совершенно верно. Когда тебя узнают с первого взгляда, начинаешь понимать, что жизнь прожита не впустую.
Слушая вполуха этого типа в смокинге, Юрий остановился у противоположной стены. Приглядевшись, он с изумлением отметил, что перед ним стекло, от пола до потолка, а за ним виднеются складки темной материи. Что бы это значило?!
– Может, вы в курсе происходящего? – задал вопрос толстяк. – Кстати, меня зовут Алексей Балашов. Я управляющий столичным филиалом Лайт-Банка.
– Я знаю, – спокойно ответил Рэд. – Я знаю всех вас. Как дела, Жанна? Гляжу, у вас скоро будет прибавление в семействе?
Женщина на мгновение замешкалась, потом кивнула и, выдавив слабую улыбку, возобновила меланхоличные поглаживания живота.
– Раз вы нас всех знаете, может, вам известно больше, чем нам? – спросила она. – Что происходит? Зачем мы здесь? Если это розыгрыш, то, смею предположить, он слишком затянулся. Мне нужно на воздух, и вообще я хочу знать, что с моим мужем?
Не отрывая взора от застекленной стены, Юрий принялся обшаривать карманы.
«Телефон, идиот!»
Конечно же, как он сразу о нем не подумал?!
Однако карманы были пусты. Ни смартфона, ни бумажника, ни жевательной резинки, которую он всегда таскал с собой, ни ключей от машины… Впрочем, нет, в джинсах он нащупал какую-то смятую бумажку.
– …к сожалению, не имею ни малейшего понятия, что произошло с вашим мужем, – тем временем говорил режиссер, – но могу поведать свою историю. Вот только если бы еще мне удалось разыскать свои очки…
Бормоча что-то себе под нос, Рэд принялся бродить по комнате. К нему присоединился Алексей. Пока они высматривали очки, Юрий недоверчиво рассматривал бумажку, обнаруженную им в заднем кармане.
– Что за хрень? – недоуменно промолвил он.
На измятом потертом клочке бумаги не без труда читался выцветший текст, словно бумажку долгое время держали на палящем солнце или краска в принтере была на исходе. И глядя на эти поблекшие, едва различимые буквы, запертому в тесном помещении мужчине начало казаться, что он сходит с ума.

«СЕДАЯ НОЧЬ. Ряд: любой. Место: любое. Сеанс: в любое время. Цена: договорная».

– А вот и ваша утерянная вещь! – раздался торжествующий возглас Алексея. Управляющий столичным банком выудил из-под стула изящные очки в золотой оправе. – Правда, стекло треснуто. Но, надеюсь, это не сильно повлияет на качество видимости, – добавил он.
Юрий скептически посмотрел на толстяка.
«Похоже, этот мешок с салом совершенно забыл, где находится», – подумал он.
– Ау, парни! – позвал он, и Рэд, водрузив очки на нос, перевел на него вопросительный взгляд. – Может, вернемся к нашим баранам? Или всех устраивает, что мы заперты в этой чертовой коробке?!
– Я пыталась разбить стекло, – сказала Жанна, убирая прядь волос за ухо. – Пока вы были в отключке.
– Разбить? – переспросил Юрий. – Интересно, чем?
– Туфлей. Потом ведром.
Балашов подошел к стене и, постучав костяшками пальцев по стеклу, с сомнением покачал головой:
– Мне кажется, для ведра оно слишком прочное.
– Тебе правильно кажется, – усмехнулся Есин. – Если бы эту хренотень можно было бы разбить ведром, наш плен терял бы всякий смысл.
Алексей осекся.
– Плен, – автоматически повторил он, нервно поведя плечом. Похоже, до него начало доходить, что все они находятся в замкнутом пространстве, выход из которого отсутствовал как таковой.
– Можно попробовать разбить стекло стулом, – предложил он, с надеждой глядя на Юрия.
– Стулья приварены, – сообщил тот. – Если тебе удастся оторвать его от пола, с меня ящик коньяка. И потом, откуда ты знаешь, что за стеклом выход, а не очередная бетонная стена?
– Попробовать все равно стоит.
Алексей кашлянул и, схватившись за спинку стула, потянул его на себя. Тот не шелохнулся. Банкир закряхтел, его губы плотно сжались, щеки от усилий сделались багровыми, пальцы, наоборот, побелели. Никакого результата – с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть с места десятиэтажный дом.
– Послушайте, друзья, не нужно ничего ломать, – мягко проговорил режиссер. Не найдя платка, он аккуратно протер стекла очков краем своей кипенно-белой сорочки. – Давайте успокоимся. Я расскажу вам, что знаю, и уверен, что все прояснится.
Юрий повернулся к Рэду, пристально вгляделся в его невозмутимое холеное лицо, затем мазнул взором по так называемому билету, который все еще держал в руке.
– Рэд Локко? – переспросил он. – Так это…
Его глаза встретили красноречивый взгляд Жанны, и в мозгу будто что-то отчетливо звякнуло.
– Мне кажется… – медленно начал Алексей, вытирая пот со лба, но Юрий его перебил:
– Вот так встреча! Ха-ха! Неужели вся банда в сборе?!
Теперь он с изумлением смотрел на Жанну.
– Не может быть, – пробормотал банкир. – Как это?..
– Вот так. Я, например, это сразу поняла, как узнала Рэда. А вас зовут Юрий, верно? – сказала Жанна.
– Верно, – кивнул тот. – Юрий Есин.
Алексей с шумом прочистил горло и снова прислонился к стенке.
– Значит, мы все…
– Да, Леша, – снова прервал его Юрий. – Мы те, кто двадцать лет назад снимался в фильме «Седая ночь».
– Двадцать пять, – поправил Есина Рэд. – Как раз в этом году моей самой скандальной ленте исполнилось четверть века.
– Черт возьми, – ошеломленно произнес Алексей. – Мне и в голову не могло прийти… и хотя я узнал Рэда, но у меня совершенно вылетело из головы, что мы участвовали в съемках фильма…
– Да, это так. Только тогда нам было по двадцать лет, и мы были студентами, – с усмешкой произнес Юрий. – А Рэд Локко, который сейчас всем известен как выдающийся крутой режиссер, был простым парнем Витей. По фамилии… если мне не изменяет память, Масюнин.
– А вот и нет, – с добродушным видом отозвался Рэд. – Моя настоящая фамилия Матюнин. Если честно, я уже и забыл, как меня зовут по-настоящему, об этом мне лишь изредка напоминает мой паспорт. Так что, увы, память вас подвела!
Есин холодно улыбнулся:
– Полагаю, что ошибиться на одну букву через двадцать пять лет простительно.
Возникла неловкая пауза. Рэд водрузил очки на свой орлиный нос и принялся неспешно разминать тонкие кисти. От Юрия не ускользнуло, что на безымянных пальцах обеих рук режиссера поблескивали перстни из белого золота.
– Я бы вас никогда не узнал, – признался Алексей, с интересом глядя на Жанну.
– Это естественно. Возраст никому не добавлял красоты. Впрочем, как и беременность, – ответила та.
Банкир на секунду смутился.
– Нет, я не в том смысле, – поспешно сказал он. – Наоборот, вы стали намного красивее.
Губы Жанны изогнулись в вежливой улыбке, которая, вероятно, означала: «Благодарю за комплимент, но сейчас это не имеет никакого значения».
– Проверьте свои карманы, – сказал Юрий, поднимая вверх руку с измятой бумажкой. – Уверен, у каждого из вас точно такое же приглашение, как и у меня.
– Позвольте взглянуть? – Рэд учтиво посмотрел на Есина, и тот молча положил ему «билет» на раскрытую ладонь.
Пока режиссер, подслеповато щурясь, разглядывал смятый клочок бумаги, Алексей быстро обшарил свой костюм и спустя минуту держал точно такое же приглашение – мятое и потертое на сгибах, словно его долгое время таскали с собой в одном из отделений бумажника, забыв о его существовании.
– «Седая ночь», – вслух прочитал Балашов и удивленно воззрился на Рэда, словно тот мог что-то прокомментировать по существу вопроса.
– А у меня вот нет карманов, – заявила Жанна. Она осторожно поднялась и, подойдя к стульям, присела на один из них.
Юрий приподнял бровь:
– Это не означает, что билета при тебе нет.
Женщина поджала накрашенные ярко-красной помадой губы:
– Уж не хотите ли вы сказать…
– Хочу. Билет может быть в бюстгальтере. В трусах, наконец.
Щеки Жанны вспыхнули:
– Вы не очень-то корректны.
Есин, ничуть не смутившись, пожал плечами:
– Увы, в школе мне тоже так часто говорили. Но и ситуация, в которой мы все оказались, тоже далека от корректной. В конце концов, мы не на праздничном банкете, а внутри чертовой коробки, где нет ни дверей, ни окон.
Женщина метнула в сторону мужчины гневный взгляд:
– Вы ждете, что я начну при вас искать этот проклятый билет? В своем нижнем белье?
К ее изумлению, Юрий кивнул.
– Именно так, – подтвердил он. – Нужно понять, какого черта тут происходит. Если мы все в одной лодке, значит, от нас чего-то хотят. Ищи билет, детка.
– Я тебе не детка! – не выдержала Жанна. – Обращайся так к своим подругам!
Есин лишь снисходительно улыбнулся.
Чтобы пресечь назревающий конфликт, в разговор торопливо вмешался Рэд:
– У меня точно такая же бумаженция. И, похоже, я начинаю догадываться, что происходит…
Видя негодующий взгляд Жанны, Юрий демонстративно отвернулся.
– Мы тебя внимательно слушаем, Виктор Матюнин, – произнес он, в упор глядя на режиссера. – Похоже, тебе известно больше, чем нам.
– Я обязательно расскажу, – кивнул Рэд. Похоже, его немного покоробило обращение Юрия, но он сделал вид, что не заметил фамильярности. – Только, пожалуйста, расскажите, как вы сами тут очутились. Хотя бы в двух словах. Алексей, не возражаете, если мы начнем с вас?
Балашов снова кашлянул и, сунув «билет» обратно в карман, заговорил:
– Мое повествование как раз и уложится в пару фраз. Как я уже сказал, мне нужно было посетить по служебным делам Счетную палату. Дело происходило днем, в центре города. Я вышел из офиса, сел в служебную машину, но водителя в ней почему-то не оказалось. Когда я достал телефон и начал набирать его номер, неожиданно дверь автомобиля с моей стороны открылась, передо мной мелькнул неизвестный в маске, и через секунду я получил в лицо струю из газового баллончика. Потом я почувствовал удар в голову и потерял сознание. А очнулся уже здесь, когда меня привел в чувство Юрий. Вот, собственно, и вся история. Глаза, кстати, до сих пор щиплет.
– Охрененное приглашение в кино, – пробурчал Юрий.
– Жанна, а с вами что произошло? – полюбопытствовал Рэд.
– Мы с супругом собирались в гости, – помедлив, начала женщина. – Я уже была готова к выходу и ждала звонка от мужа – он ехал с работы и должен был забрать меня на машине. С его телефона действительно раздался звонок, я ответила, но услышала совершенно чужой голос. Незнакомец сообщил, что моему мужу на автостоянке стало плохо с сердцем и он попросил его позвонить жене, то есть мне. Вроде бы вызвали «Скорую помощь»… Голос описал внешность моего супруга, и у меня не было сомнений, что речь идет именно о нем. Мне показалось, что я даже слышала голос мужа. Он шептал, что я должна приехать как можно быстрее, мол, у него какое-то важное известие для меня. Я тут же вызвала такси и помчалась по адресу, который продиктовал мне незнакомый мужчина. Когда я приехала, мужа на стоянке не было. Стояла машина «Скорой помощи», причем, судя по логотипу, автомобиль принадлежал какой-то частной клинике. Из окна выглянул врач и помахал мне рукой.
– И, конечно же, врач был в маске, – внес уточнение Юрий.
Жанна смерила его презрительным взглядом:
– Да, врач был в респираторной маске. У тебя дурная привычка перебивать людей. Не учили в детстве вежливости?
– В детстве много чего было, разве все упомнишь, – последовал невозмутимый ответ Есина.
Рэд деликатно кашлянул.
– Продолжайте, Жанна, – попросил он, и женщина вздохнула:
– Да я уже почти закончила. Боковая дверь «Скорой» отодвинулась, и я, ни о чем не подозревая, залезла внутрь. В то же мгновение кто-то с силой прислонил к моему лицу влажную тряпку с химическим запахом. Я даже не поняла, как выключилась. Ну и все, потом я пришла в себя в этой жуткой и душной комнате. Помимо прочего, я очень переживаю из-за этой тряпки. Эта зараза, которой она был пропитана, может сказаться на моем ребенке…
– Когда это произошло? – уточнил Рэд.
– В пятницу, ближе к семи вечера. – Выдержав небольшую паузу, Жанна нехотя добавила: – Кстати, Юрий был прав. Вот так называемый билет… – Она помахала в воздухе выцветшей бумажкой. – Я нашла его в бюстгальтере.
По худому лицу режиссера скользнула тень тревоги. Внимательно наблюдавший за ним Есин едко усмехнулся:
– Что, все идет не так, как задумывалось, дружище?
– Я пока затрудняюсь с ответом, – сдержанно отозвался Рэд. – Может, теперь вы поведаете нам свою историю?
– Вряд ли она как-то повлияет на происходящее, – обронил Юрий. – Но поскольку почти все уже излили свои души, я тоже не буду исключением. Дело тоже было в пятницу. Мы с приятелем встретились в одном уютном местечке в центре города. В самый разгар вечеринки ко мне подошел официант и сообщил, что чья-то машина мешает проезду. Он назвал номер автомобиля, и я понял, что речь идет о моей тачке. Я вышел наружу и двинулся к машине. На мой взгляд, она стояла вполне себе нормально, не препятствуя проезду. Я решил выкурить сигарету, но как только сунулся за пачкой в карман, кто-то сзади огрел меня по голове чем-то тяжелым. Удар был сильным, потому что с того момента я не помню ничего. Вплоть до той минуты, как очухался в этой коробке. Вот и все.
Теперь все взгляды были устремлены на Рэда.
Первым не выдержал Алексей:
– Ну? Вы все слышали, теперь расскажите, что известно вам. Похоже, вы знаете больше, чем мы! – воскликнул он.
Режиссер уселся на один из стульев и принялся неторопливо разминать пальцы.
– Несколько дней назад на меня вышел один писатель, – начал он свой рассказ. – Может, вы слышали о нем, его зовут Евгений Таро.
– Таро? – оживился Юрий. – Слышал я про этого шизоида. Все его книги можно, не жалея, спустить в унитаз. Расчлененка, некрофилия, людоедство и прочая дрянь…
– Не перебивайте, пожалуйста, – каменным голосом произнесла Жанна, и Юрий умолк.
– В свое время Таро написал книгу по фильму «Седая ночь», в котором всем вам, мои друзья, довелось сняться, – продолжал Рэд. – Книга тоже обрела скандальную славу, хоть и не такую, как фильм. Таро поздравил меня с двадцатипятилетием выхода картины и известил, что по этому поводу устраивается частный банкет. Якобы будут приглашены все актеры фильма, при этом намекнул, что готовится какой-то сюрприз. Поскольку вечеринка приватная, Таро очень просил соблюдать конфиденциальность и никому не рассказывать о предстоящем событии.
– И у вас не вызвало подозрения, что какой-то чокнутый графоман всеми силами завлекает вас на частную вечеринку? – снова перебил режиссера Юрий. – При этом уговаривая не распространяться об этом мероприятии?!
Рэд улыбнулся и с миролюбивым видом развел руки в стороны:
– Видимо, я слишком доверчив и не придал значения этим деталям.
– Дайте человеку закончить! – зашипела Жанна.
– Встреча была назначена у станции метро «Партизанская», рядом с автовокзалом. Признаюсь, меня это немного удивило, но Таро успокоил меня и сказал, что банкет будет проводиться в частном домовладении в Ногинском районе и нас повезет туда специальный автобус. В назначенное время я прибыл на место на такси. Мы встретились с Таро, и он проводил меня в минивэн с тонированными окнами. Как только я оказался в салоне микроавтобуса, кто-то надел мне на голову мешок. Я, как и Жанна, почувствовал резкий химический запах и тут же потерял сознание.
– И очнулись здесь, – закончил Алексей вместо режиссера.
Рэд кивнул.
– Это какое-то сумасшествие! – воскликнула Жанна. – Посмотрите вокруг… это что, похоже на вечеринку?!
– Это похоже на плен, – ответил Юрий. – Может, нас хотят продать в рабство?
– И что, в конце концов, случилось с моим мужем?!
– К сожалению, о вашем супруге мне ничего не известно, – со вздохом отозвался Рэд.
– Я больше чем уверен, что с твоим мужем все в порядке, – сказал Юрий. – И сейчас он, скорее всего, разыскивает тебя. Ты что, до сих пор не поняла, что это была замануха?!
Жанна молча смотрела на Есина, нервно кусая красивые губы со следами помады, которая уже почти вся смазалась.
– Ладно, если нас сюда заманил этот сумасшедший писатель, где он? – задал вопрос Алексей. – Где сам Таро? И еще… как все-таки мы сюда попали? Я не вижу ни одной двери!
– Меня куда больше волнует, как отсюда выйти, – хмуро произнес Юрий. – У меня такое ощущение, что все швы этого стального ящика, в котором мы оказались, попросту заварили. Намертво.
Он снова приблизился к стеклу, внимательно оглядывая его, от пола до потолка.
– Там сзади ширма, – сказал он, прищурившись. – И эта хрень наверняка отодвигается.
На губах Рэда заиграла снисходительная улыбка:
– Логично, если нам предстоит смотреть кино.
– У кого какие мысли? – спросил Балашов. – Или будем просто ждать?
– Хрен его знает, – отозвался Юрий. – Но я, если честно, подыхаю от жажды.
Банкир переступил пухлыми ногами и с тревогой произнес:
– А я… прошу прощения, не прочь бы сходить в туалет.
Юрий засмеялся безрадостным смехом:
– Это намек, толстяк? Как в детстве, «не дадим друг другу умереть»?
Круглое лицо Алексея пошло красными пятнами:
– Я не это имел в виду. И…
– Вон ведро, – не дал ему закончить Юрий, махнув рукой в угол помещения.
«Раз в качестве сортира поставлено ведро, то оно должно меняться», – внезапно подумал он, наблюдая за Алексеем. Тот, нерешительно потоптавшись еще около минуты, наконец двинулся к «туалету».
– Жанна, извините, – пробормотал он, торопливо расстегивая ширинку. Вскоре послышалось негромкое журчание, и Юрий усмехнулся, заметив, как поджала губы женщина.
– Нечего извиняться, – сказал он. – Через какое-то время каждый из нас воспользуется этой хреновиной. Еще скажите спасибо, что нам хоть ведро оставили.
Рэд с сочувствием смотрел на Жанну, которая то и дело смахивала со лба капли пота.
– Вам плохо?
– Трудно дышать, – ответила она. – Здесь очень душно.
– Мне очень жаль, но я все же надеюсь, что скоро все эти неудобства закончатся, – проговорил режиссер.
– Зачем ты вообще поехала? – осведомился Юрий. – В твоем положении дома нужно сидеть.
Жанна понуро опустила голову:
– Отчасти ты прав… нельзя было срываться, но как только я услышала, что мужу плохо, меня словно переклинило.
К компании вернулся Алексей, беспокойно теребя пуговицу на измятом пиджаке.
– Посмотрите наверх, – сказал он. – Вон те два плафона, видите?
Есин, прищурившись, запрокинул голову, разглядывая идеально гладкий потолок.
– Ну и что?
– Присмотрись. Похоже, это встроенные видеокамеры. Они и расположены так, чтобы снимать с разных ракурсов.
Юрий переводил озабоченный взгляд с одной темнеющей лампы на другую. Затем встал на стул. Приглядевшись повнимательней, он наконец заметил едва различимый красный огонек, сонно пульсирующий в глубине «лампы».
– Улыбайтесь, мать вашу, – процедил он. – Вас снимает скрытая камера.
Он собирался добавить еще что-то, но его внезапно прервал резкий пронзительный звонок, словно ланцетом рассекший душный воздух помещения. Это было так неожиданно, что Юрий, вздрогнув, едва не свалился со стула. Выругавшись, он спрыгнул на пол, гулко стукнув подошвами туфель.
Жанна испуганно завертела головой:
– Что это? Пожарная тревога?!
Рэд покачал головой и поднял бумажный стакан с пивом.
– Нет, не похоже. Это… – Он приблизил стакан к лицу, потянув крючковатым носом.
– …звонок на сеанс, – закончил вместо него Алексей. – Помните, как раньше было в кинотеатрах?
– Нас хотят заставить смотреть фильм, – тихо сказал Рэд. – Значит, нам придется его смотреть. В данной ситуации иного выхода я не вижу.
Помедлив, он отхлебнул из стакана. Сделав глоток, поморщился, затем посмотрел на Юрия:
– Вы, кажется, хотели пить. Это обычное пиво, разве что немного выдохшееся. Пейте. Я нисколько не сомневаюсь, что в нем нет никакой отравы. Это было бы слишком глупо.
– Слишком глупо для чего? – спросил Юрий. – Чтобы разделаться здесь с нами? Согласен. Засунуть нас сюда только для того, чтобы отравить, – как-то нелогично, правильно я тебя понимаю? Затраты превышают удовольствие от представления.
– О боже, нет, – испуганно замотала головой Жанна. – Что вы такое говорите?! Какое представление?!
– Если планировалась вечеринка, почему о ней сообщили только Рэду? – продолжал Юрий. – Заметьте, все мы, кроме него, оказались тут насильно. Только Рэд поехал сам. Как осел за морковкой, соблазнившись халявным банкетом и мнимой славой за свои бестолковые фильмы.
– Юрий, хватит! – не выдержал Алексей. – К чему сейчас эти оскорбления? Сейчас не время для них!
Он нервно моргнул, когда один за другим прозвучали еще два нетерпеливых звонка.
– Присаживайтесь, Жанна, – произнес Рэд. Он улыбался, но в глазах его, словно раненая тигрица, металась паника.
– Я вам скажу, почему никого из нас не позвали на вечеринку, – снова заговорил Юрий. – Потому что существовал риск того, что кто-то откажется от этой тусовки. А у того, кто все это затеял, должна была быть стопроцентная гарантия, что вся компашка будет в сборе. Я нисколько не сомневаюсь…
– Юрий, заткнитесь, – тихо проговорил Рэд, и тот с недоумением воззрился на режиссера. Его лицо медленно наливалось кровью, пальцы сжались в кулаки.
– Сядьте. Психоз еще никогда не способствовал решению проблемы, – продолжил Рэд. – А вы похожи на кипящий котел, у вас того и гляди крышка слетит. Сядьте и постарайтесь держать себя в руках.
Сжав скулы, Есин плюхнулся на стул и откинулся назад. Металлическая спинка больно врезалась в спину.
«Хорошо еще сиденье без гвоздей», – шевельнулось в мозгу. Он смерил Рэда уничижительным взглядом, но тот и ухом не повел.
– Господа, я тут подумал, – раздался нерешительный голос Алексея. – Насколько я понял, в этом бункере собрали всех тех, кто снимался в фильме «Седая ночь»…
– Совершенно верно, – отозвался Рэд, не отрывая взора от стены с «экраном».
– Тогда где Елена? Я забыл ее фамилию… Она играла роль матери Жанны.
– Елена Лосева, – ответил Рэд. – Она умерла несколько лет назад. Кстати, была волонтером и много лет занималась благотворительностью.
Юрий поднял стакан с пивом, принюхался.
«Эх, да черт с ним!» Вздохнув, он одним жадным глотком осушил сразу половину. Поперхнулся, закашлявшись.
– Это самое отстойное пиво, которое мне приходилось пробовать, – поморщился он, но тем не менее допил остатки.
– Вы зря выпили все, – сказала Жанна. – Неизвестно, когда нас действительно пригласят к столу… Как считаете, Рэд?
Режиссер лишь плотнее сжал тонкие губы.
Наконец раздались финальные три звонка, и шторы за пуленепробиваемым стеклом начали медленно разъезжаться в стороны.
Совершенно некстати в голову Юрия закралась абсолютно безумная и вместе с тем не лишенная изощренной логики чудовищная мысль: «Сейчас нам откроют сцену, где на цепях подвешены наши родные и близкие нам люди, которых будут резать на наших глазах. Это будет расплатой за наш фильм. Тот фильм».
Нарисованный сознанием образ был настолько реалистичным, что спина мужчина мгновенно покрылась липкой испариной.
– Почему мы здесь? – прошептал он.
На экране замерцала смазанная картинка, словно съемка велась через залитое дождем стекло, и через секунду перед глазами четырех зрителей высветились слова:

СЕДАЯ НОЧЬ

Жанна трясущейся рукой подняла стакан с пивом, и это не ускользнуло от Алексея.
– Вряд ли это будет хорошо для вашего ребенка, – сказал он, покачав головой. – Тут есть кола.
– Что пиво, что кола – одинаковая дрянь, – бросила она, но пиво поставила на место.
Алексей пожал плечами:
– Как хотите.
После минутной внутренней борьбы с самой собой Жанна все-таки взяла стакан с кока-колой. Пальцы ее дрожали, и когда она пила, несколько капель сладкой газировки попали на ее набухшую грудь.
– Я хочу домой, – выдавила она, и глаза женщины повлажнели от слез.
Режиссер накрыл ее руку своей сухой ладонью, и Жанна, всхлипнув, замолчала.
– Никогда еще не чувствовал себя так по-идиотски, – сказал Алексей. Подумав, он зачерпнул горсть попкорна и, бросив в рот несколько раздутых зерен кукурузы, меланхолично захрустел ими.
Рэд не отрывал глаз от экрана. И хотя, будучи создателем «Седой ночи», свое самое раннее и скандальное творение он видел десятки раз, сейчас он испытывал целую гамму многообразных ощущений – от легкого трепетного волнения до пьянящего возбуждения, присущего подростку в период полового созревания, когда он впервые видит перед собой обнаженное женское тело.
Вперив пылающий взор в экран, Рэд Локко позабыл обо всем на свете. Все, что его тревожило последние несколько минут: душная камера без окон и дверей, раздраженные и испуганные коллеги по несчастью, оказавшиеся актерами пресловутой кинокартины, и даже расколотые очки – все это растаяло как дым. На данный момент весь мир был сосредоточен на экране…

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие первое

Пустынная извилистая дорога, с обеих сторон сдавливаемая высоченным сонным лесом, смахивала на серую змею фантастических размеров. Начался ливень, и разбитое асфальтовое покрытие заблестело от пузырящихся луж, будто чешуя, что еще больше придало старой дороге сходство с пресмыкающимся.
Сверкающий от воды аспидно-черный «Мицубиси Галант» мчался по трассе, опасно виляя из стороны в сторону. Двухлитровый двигатель мерно урчал, выжимая из иномарки сто сорок километров в час. Из салона автомобиля доносились лязгающе-хриплые аккорды «Overkill». В машине было двое молодых людей, обоим не больше двадцати – двадцати трех лет.
– Хлебнешь, Карпыч? – спросил у водителя пассажир, приподнимая початую бутылку рома. – Не бойся, тут уже никого нет. Все менты в городе остались. Здесь разве что облезлый заяц свой нос из кустов высунет.
Водитель, худощавый молодой человек в очках, с сомнением взглянул на бутылку:
– Я не боюсь.
– Боишься.
С этими словами пассажир, крепкий жилистый парень с коротко стриженными волосами, сделал долгий глоток и, поморщившись, рыгнул.
– Там фанта где-то была, – сказал Карпыч. Он мотнул головой, и его обрезанные под каре светлые жидкие волосы вяло колыхнулись. – Запей, если хочешь.
– Все нормуль. Хочешь, я поведу? – предложил пассажир. – Расслабишься.
– Не, Фил. Я уже настроился на дорогу. Да ты не парься насчет меня.
Карпыч снова посмотрел на бутыль, которую Фил все еще соблазнительно покачивал в воздухе, и наконец решился:
– Хотя… давай сюда. А то все вылакаешь, пока доедем.
Жилистый парень засмеялся лающим смехом.
– У нас полный багажник кваса, – напомнил он, передавая водителю ром. – И еще кое-что на десерт есть. – С этими словами он похлопал себя по нагрудному карману джинсовой рубашки и заговорщически подмигнул Карпычу.
Водитель, не снижая скорости, сделал два долгих глотка. Машину слегка повело в сторону, но Карпыч вовремя вернул ее на середину трассы.
– Сколько еще хреначить? – поинтересовался Фил.
– Я не помню, – отозвался Карпыч. – Где-то около часа.
– А как хоть их дача называется? Не прощелкаем клювом?
Водитель покачал головой:
– Там указатель будет.
Новая композиция треш-группы началась с барабанной дроби, и Фил, увеличив громкость, принялся хлопать себя по колену в такт музыке. Глаза молодого человека сверкали неестественным блеском, кончик языка то и дело пробегал по губам.
– Скучаешь по Лерке? – усмехнулся Карпыч.
Фил неопределенно мотнул головой и вновь отпил из бутылки.
– Эта сука возомнила себя черт-те кем, – ответил он, передавая ром другу. – И разговор наш не был закончен. Так что вопрос наших отношений остается открытым.
– Остынь, дружище, – посоветовал Карпыч. Не отрывая взора от дороги, которая мелькала впереди серой лентой, он снова приложился к бутылке. – Она, конечно, стерва, но и ты не подарочек.
Фил скривился. Помедлив, он уже хотел что-то ответить, но в этот момент ожил пейджер, пришпиленный к его кожаному ремню.
– Кто-то про нас вспомнил, – сказал парень, приближая к глазам крошечный экран «Моторолы». – Черт!
– Что еще за хрень? – осведомился Карпыч.
– Вот суки! – выругался Фил, еще раз прочитав высветившееся сообщение. – Гулянка у Кролика отменяется. Его старики без предупреждения нагрянули на дачу.
– Гонишь?! – не поверил Карпыч.
– Точно, сам написал. Такими вещами не шутят.
Отвлекшись от дороги, Карпыч метнул взор на пейджер, который все еще держал в руках Фил. В эту же секунду впереди мелькнула неясная тень и «Мицубиси» тряхнуло от резкого удара. Что-то темное и продолговатое, ударившись о лобовое стекло, перелетело через автомобиль и грузно шлепнулось в лужу. Надсадно завизжали покрышки, и машина остановилась.
– Твою мать! – гнусаво заорал Фил. От столкновения его тело, не сдерживаемое ремнем безопасности, швырнуло вперед, отчего он сильно ударился головой о стекло, расквасив себе нос. Бутылка с остатками рома и пейджер вылетели из его рук.
– Че это было? – хрипло спросил Карпыч, тяжело дыша. Он медленно потирал ушибленную о рулевое колесо грудь. Дворники со скрипом продолжали смахивать с лобового стекла, покрытого расползающейся паутиной трещин, длинные струи воды. – Лось? Или твой облезлый заяц?!
– Не имею понятия, – огрызнулся Фил, открывая дверь. – За рулем был ты, и именно ты должен был следить за дорогой, мудак.
Они вышли из машины.

* * *

– Извините, но я не могу на это смотреть, – сказала Жанна, невольно отводя взгляд от экрана.
– Я где-то читал, что ребенок в утробе с самых первых недель начинает впитывать информацию, которую получает мать, – подал голос Алексей. Он продолжал горстями поглощать попкорн, изредка запивая его выдохшимся пивом. – Поэтому врачи советуют беременным не смотреть агрессивного характера фильмы. Это же касается и музыки, и книг…
– Да. А перед сном надо почистить зубы и помолиться, – усмехнулся Юрий.
Ему стоило немалых трудов заставить себя поверить в то, что Фил на экране и нынешний он, сидящий на железном стуле, приваренном к полу, – один и тот же человек. Хотя и прошло уже ни много ни мало двадцать пять лет…
Он поднялся и расстегнул на рубашке пару пуговиц.
– И что дальше? – вслух произнес он. – Ну посмотрим мы это дерьмо, в котором снялись четверть века назад, и что потом?
Юрий шагнул в сторону, и тут же воздух содрогнулся от оглушительно-пронзительной сирены. Нервно мигнули лампы, и картинка на широченном экране за стеклом замерла, словно кто-то невидимый нажал на паузу. Жанна испуганно вскрикнула.
– Что еще за новости? – возмутился Алексей, ставя на пол наполовину опустошенное ведерко с попкорном.
Сирена продолжала завывать, и от этих жутких надрывных звуков, казалось, дрожали и вибрировали стены. Это не было похоже на сигнал «Скорой помощи» или воздушной тревоги. Рэд вдруг подумал, что эти монотонные звуки, словно бритвы рассекающие плотный воздух в их так называемом «кинотеатре-для-избранных», больше напоминали жуткий скрежет, предупреждающий об опасности на какой-нибудь космической станции из фильма ужасов.
Режиссер поднял руку, желая привлечь внимание.
– Мне кажется, я знаю, в чем дело! – воскликнул он, стараясь перекричать сирену. – Нас посадили, чтобы мы смотрели фильм! А значит…
Алексей поморщился, зажав уши.
– Юрий, сядьте на место! – взвизгнула Жанна.
Рэд устало кивнул:
– Вы меня опередили.
Есин, не веря в происходящее, огляделся и остановил свой взор на замершем кадре фильма – в этот момент он и Карпыч, которого играл Алексей, подошли к сбитой ими пожилой женщине, тело которой было распростерто на мокрой трассе. Он вернулся к стульям и медленно опустился на сиденье. Разрывающие барабанные перепонки звуки тут же оборвались.
«Будто шкатулку резко захлопнули – бац, и тишина», – подумал он.
Через секунду картинка на экране ожила и кино возобновилось.
– О господи… – вздохнула Жанна. – У меня такое ощущение, словно напильником по зубам прошлись…
«Значит, нас не просто пригласили смотреть фильм Рэда Локко, – догадался Юрий, и поселившаяся в нем доселе тревога переросла в отчаянный страх, сдавливающий его глотку ледяными пальцами. – Нас заставляют смотреть эту мерзкую чернуху!»
Моргнув, он уставился на экран.
Юрий старался гнать от себя безумные мысли, но робкий шепот рассудка не давал ему покоя, словно застрявшая под ногтем стружка, – а что было бы, не вернись он на свое место?! Сирена продолжала бы резать по ушам, пока у них у всех не поехала бы кукуха?! Или громкость увеличилась бы настолько, что у всех зрителей из ушей и ноздрей хлынула бы кровь?!
Он не хотел даже думать о возможном развитии событий при подобном раскладе.
– Вероятно, нам нужно сказать спасибо, – сказал Рэд.
– С какого хрена? – недружелюбно отозвался Юрий.
– Нас могли привязать к сиденьям и вставить распорки в глаза. Как в «Заводном апельсине».
– Классный роман, – похвалил Балашов. – Читал его в школе. Там пытались лечить одного юного отморозка, заставляя его смотреть фильмы о насилии.
– Совершенно верно. Кстати, этого парня звали Алекс. Почти как вас, – произнес Рэд.
– Что будет после фильма? – дрогнувшим голосом спросила Жанна. – Нас ведь не смогут держать тут вечно?!
– Вопрос риторический, – вздохнул Алексей. Он допил пиво и непроизвольно посмотрел в сторону ведра, куда помочился полчаса назад. – Но пока что гостеприимством тут и не пахнет.
– Похоже, господин Матюнин считает иначе, – влез в разговор Юрий. – Ему, судя по всему, до сих пор кажется, что как только закончится фильм, заиграет победный марш, эта гребаная коробка – уж не знаю как! – развалится, будто карточный домик, и нас встретят с цветами, приглашая к праздничному столу. Нам будут наливать шампанское и поздравлять с юбилеем, а мы начнем раздавать автографы… Так, Витя?
– Юрий, я бы просил вас называть меня так, как это принято в обществе, в котором я живу, – внешне спокойно проговорил Рэд. Было видно, что язвительное обращение Есина оскорбляет его и ему из последних сил удается сохранять самообладание. – Если вы забыли, то напоминаю: меня зовут Рэд Локко.
– И что ты сделаешь, если я назову тебя вонючей воблой? – прищурился Юрий. – Здесь ты никто, Витя. И все твои сомнительные заслуги в области кинематографии стоят не больше содержимого вон того ведра.
– Прекратите! – крикнула Жанна. – Хватит уже собачиться!
На скулах Юрия заиграли желваки, но он ничего не сказал.
– Те, кто запер нас здесь, хотят, чтобы мы посмотрели фильм, к которому каждый из нас имеет непосредственное отношение, – после некоторой паузы сказал Рэд. – От нас сейчас мало что зависит. Поэтому… давайте пока обойдемся без резких телодвижений.
– Напомнить, что происходит с рыбой, когда она, попавшись на крючок, ведет себя так, как предлагаешь ты? – тихо спросил Юрий, но режиссер уже не обращал на него внимания, сосредоточившись на экране.
– За нами наблюдают, – сообщил Алексей, мельком взглянув на камеры. – И, похоже, постоянно. Сирена сработала мгновенно, как только ты встал! Я же сразу сказал, что здесь видеокамеры!
– Это что-то меняет? – прошептала Жанна. Она глубоко дышала, обхватив живот руками. – Похоже, нас засунули сюда как подопытных мышек…
Рэд поправил очки и кашлянул.
– «Седая ночь» идет всего один час, – проговорил он. – Наверняка после финальных титров что-то прояснится. Не будут же нам крутить этот фильм безостановочно?!
Жанна перехватила его взгляд, в котором смешалось все – усталость, страх и робкая надежда. Надежда на то, что все происходящее, несмотря ни на что, является шуткой. Неудавшейся, злой и сильно затянувшейся, но – шуткой.
«Место – любое. Время – в любое время», – вспомнила она так называемый «билет», и ее будто обожгло холодом.
«А если эту жесть будут крутить постоянно? Двадцать четыре часа в сутки?!»
Жанна посмотрела на свои ухоженные руки – они мелко тряслись.

За минуту до окончания фильма Юрий почувствовал странное возбуждение. Черный «Мицубиси Галант» вновь несся по пустынному шоссе, на этот раз уже в обратном направлении. Картинка стремительно отдалялась, обзор увеличивался, и вот уже одинокая машина превратилась в чуть заметное пятнышко, не больше мухи. В последние секунды камера дала панораму вверх, в предрассветное небо, открывая потрясающий вид еще дремлющего леса, окутанного легкой дымкой тумана.
– Сейчас откроется потайная дверь, и сюда зайдет узкоглазая уборщица, убирать пустые бутылки и другой мусор, – фыркнул Юрий. – Вот только зеленой светящейся надписи «выход» нигде не видно.
Алексей поднялся с сиденья, стряхнув с рубашки крошки попкорна. И ведерко из-под кукурузных хлопьев, и стакан из-под пива были пустыми.
– Интересно на себя взглянуть спустя двадцать пять лет, – сказал он, бросил печальный взгляд на выпирающий рыхлый живот. – Время к нам, конечно, безжалостно. – Банкир сделал осторожный шаг в сторону и с надеждой добавил: – По крайней мере, сейчас сирена не срабатывает.
– Правильно, фильм-то закончился, – угрюмо сказала Жанна.
Экран, словно очнувшись, замерцал голубоватым светом, и через мгновение перед изумленными зрителями появилась мультяшная девочка с копной рыжих волос и веснушчатой миловидной мордашкой, на которой сияла озорная улыбка. На ней было короткое розовое платьице в белый горошек и синие сандалики, причем ножки-крохи по своей форме больше смахивали на округлые ступни слоненка. В непослушные вихры девочки были небрежно вплетены два фиолетовых банта – один горделиво торчал вверх, другой уныло свисал вниз. Правой рукой она, словно заправский баскетболист, неторопливо стучала об пол мячиком, который ритмично пульсировал, словно сердце, только что вырванное из грудины.
– Это что за чучело? – ошалело произнес Юрий.
Рыжеволосая девочка взяла мячик в руки и уставилась на людей за стеклом, невинно хлопая глазами.
– Привет, – заговорила она, и улыбка на ее круглом личике стала еще шире. Голос забавной малютки звучал как у диснеевского Дональда Дака. – Разрешите представиться – меня зовут Ах. Мы рады приветствовать вас в нашем кинотеатре. Надеемся, вы с пользой проведете время. Я менеджер по административным вопросам и сразу перейду к делу. Итак, поехали. Ну, во-первых, вам наверняка интересно знать, сколько сейчас времени. Чтобы не было путаницы, сразу скажу, что сейчас уже ночь.
Пухлый пальчик «менеджера» уткнулся в верхний левый угол экрана, где тут же появилось электронное табло с цифрами. До часу ночи оставалось еще шесть минут.
– Во-вторых, у каждого из вас есть ведерко с попкорном, – продолжала Ах. – На нем этикетка, лишь прихваченная клеем, и под ней вы увидите распорядок дня. Это режим, по которому отныне вы будете жить в нашем кинотеатре.
Пока Рэд и другие обалдело таращились на экран, с видом загипнотизированных слушая рыжую озорницу, Юрий подхватил свое ведерко и, зацепив краешек этикетки, одним рывком содрал ее с картонной основы. Перед его изумленным взором открылась аккуратная наклейка с только что упомянутым распорядком дня, который был отпечатан на обычном принтере.
– Третье, – как ни в чем не бывало тараторила Ах. – Как вы уже поняли, фильм нужно смотреть. Вставать во время сеанса запрещено. Спать нельзя – на сон у вас будет выделено время. Разговаривать и отворачиваться тоже воспрещается. В противном случае будет включена сирена. При дальнейшем отказе соблюдать правила кинотеатра меры воздействия будут усилены.
– Что за бред?! Это немыслимо! – не выдержала Жанна. Она буквально задыхалась, словно угроза мультяшной шалуньи с несуразными бантами уже начала воплощаться в жизнь. – Вы сошли с ума! Какие фильмы, какие меры воздействия?! У меня последние недели беременности, немедленно выпустите нас отсюда!
Ах с укоризной посмотрела на Жанну, и та сразу же умолкла. Было что-то пугающее в небесно-голубых глазах этой ненастоящей девочки.
– Не перебивайте меня, пока я не закончила, – сказала Ах и, сдвинув брови, погрозила в воздухе пальчиком. Через секунду ее личико снова расплылось в добродушной улыбке. – В-четвертых, ваше питание. Попкорн и пиво. Соглашусь, меню не блещет разнообразием. – Ах сокрушенно покачала головой. – Но мы можем гарантировать, что еду вы будете получать три раза в день. Ну, кроме Жанны. Учитывая ее положение, вместо пива ей будет выделяться обезжиренное молоко. Что еще?
Она озабоченно посмотрела на мячик, словно ища на нем подсказку.
– Мыться вам не придется, потому что душа здесь нет. – Девочка почесала нос. – Но это и неудивительно. Где вы видели кинотеатры с душем? Аха-ха.
– Послушай, милая, – заговорил Рэд, но Ах не дала ему договорить, предупредительно поднеся указательный пальчик к своим пухлым губкам:
– Тсс. У вас будет время задать вопросы.
Режиссер умолк, потрясенно глядя на веснушчатое существо, улыбающееся во весь рот. Если бы не трехмерная анимация, он был готов поклясться, что перед ними вполне реальная рыжеволосая малолетка, бесцеремонная, с хорошо подвешенным языком, которая точно знает, чего хочет.
– И, наконец, пятое. – Ах подбросила мячик в воздух. – Как вы успели заметить, здесь есть туалет. Тоже ведерко, только железное. Оно будет меняться дважды в сутки, время увидите в распорядке дня. Бумаги, извините, нет. Бумага, – мячик вновь полетел вверх, – стоит денег, ребята. Но у вас есть билеты. Если сильно ухитриться, каждый из вас может подтереться как минимум один раз.
Хитро прищурившись, Ах обвела всех многозначительным взглядом.
– Сука, – процедил Юрий, и улыбка сползла с лица «менеджера». Мячик, который она подбросила в воздух, стукнул ее по голове, и фиолетовые банты задрожали, будто цветы на подоконнике, обдуваемые сквозняком.
– А вот грубить не советую, – тихо произнесла она и ударила своей смешной ножкой по мячику, который укатился за пределы видимости. – Я никого из вас не оскорбляла.
Рэд поднял с пола почти нетронутое ведерко с попкорном. Руки его сотрясала мелкая дрожь, и несколько хлопьев высыпалось ему на колени.
– Распорядок, говорите? – сквозь зубы произнес он, пытаясь содрать с ведерка фирменную наклейку.
– И еще, уважаемые гости, – мурлыкающим голосом произнесла Ах. – Пожалуйста, соблюдайте общепринятые правила приличия. Кричать бессмысленно – здесь надежная шумоизоляция. Портить имущество нашего кинотеатра тоже бесполезно. Стекло, через которое я веду с вами беседу, представляет собой так называемую прозрачную броню. Оно сделано из соединений силикатного стекла с полиуретаном. По степени защиты оно способно выдержать выстрел из охотничьего ружья или пистолета. Крушить стулья тоже не рекомендую. Не вы их устанавливали, не вам и ломать.
Алексей вытер влажный от пота лоб. Его мясистое лицо было белым, как бумага.
– Уф… вроде ничего не забыла, – задумчиво сказала Ах, слегка склонив голову. – А теперь можете меня о чем-нибудь спросить. Только имейте в виду, каждый из вас вправе задать только один вопрос.
В «кинотеатре» повисла гнетущая тишина. Четверо пленников, растерявшись, смотрели друг на друга, словно в поисках взаимной поддержки.
– У вас есть четыре минуты, – заметила девчушка и чихнула. Из одной ноздри выскочила сопля, но Ах, подмигнув, шмыгнула носом, втягивая ее обратно.
– Твою мать, – выдавила Жанна. – Скажите мне, что я сплю. Пожалуйста.
– Ты не спишь, – ответил Алексей, не сводя напряженного взора с мультяшной девочки. – Это не сон, пора уже уяснить.
– Время идет, – напомнила Ах. – На каждого отведена минута.
– Когда вы нас выпустите отсюда?! – выкрикнул Алексей. Он поднялся со стула, с колотящимся сердцем глядя на экран.
Девочка ухватилась руками за уголки платьица и, оттянув их в сторону, начала приплясывать.
– Этот вопрос вне моей компетенции, – хихикнула она, делая реверансы. – Есть вещи, на которые я не могу ответить. Сожалею, но ваш вопрос отправляется в корзину. Аха-ха.
– Чертова стерва, – одними губами выругался банкир, с отвращением глядя на кривляющуюся девчонку.
– Но я могу вас уверить, что в ближайшие дни – вы наши почетные гости, – прибавила Ах. – И все наше внимание будет уделено только вам. Вы должны гордиться оказанной вам честью. Вам будут показывать фильм, а также кормить, причем совершенно бесплатно! Впрочем, я отвлеклась. Второй вопрос!
Рэд уже открыл было рот, но Юрий его опередил:
– Где выход из вашего долбаного кинотеатра?
Ах крутанулась на ножке, взметнулись ее рыжие вихры с бантами.
– Он перед вами. Но, как я уже сказала, вас это не касается. Для вас, дорогие гости, в нашем кинотеатре предусмотрен только вход… Следующий!
– Эй, постой! – вскипел Юрий. – Как это «не касается»?! Рыжая прошмандовка! Такие ответы не прокатят! Отвечай нормально!
Девочка остановилась, насупившись.
– Кто обзывается, тот сам так называется, – проговорила она, надув розовые губки. – Прошмандовка твоя мама. Понял, кретин?
У Есина отвисла челюсть. Несколько секунд он оторопело таращился на Ах, после чего его пальцы сжались в кулаки, а глаза стали наливаться кровью.
– Я не знаю, кто прячется за твоей веселой личиной, детка, – прошипел он, делая шаг вперед. Уперев кулаки в пуленепробиваемое стекло, Юрий продолжил: – Но клянусь, как только я доберусь до тебя, ты пожалеешь о том, что родилась. Или родился. Потому что у меня есть подозрение, что по ту сторону экрана сидит жирный потный урод, развлекающийся с интерактивной куклой. Поднимает свою грязную ногу, и ты повторяешь его движения, да?!
Ах жеманно поправила один из бантов.
– А ты не так глуп, как кажешься, – обронила она и, сунув палец в нос, стала сосредоточенно в нем ковыряться. – Жаль, у меня нет времени на дальнейшую дискуссию с тобой, дядя. Но если ты хочешь знать, пытается ли кто-то еще, кроме меня, вытащить из носа козявку, то я тебе отвечу – нет. Это делаю только я. Ясно тебе?
Вытащив из ноздри палец, девочка внимательно его осмотрела, затем вытерла о платье.
– Я делаю последнее предупреждение за оскорбление, – сказала она, обводя всех четверых ясным и чистым, как безоблачное небо, взглядом. – Это касается вас всех. Если подобное повторится, наказаны будут все.
Закончив, Ах вновь закружилась в нелепом танце.
В глазах Юрия скользнула жгучая ненависть, и только усилием воли он удержался от резкой реплики. Сам факт и осознание того, что он стоит и разговаривает с нарисованной приплясывающей идиоткой, которая вздумала ему угрожать, вводили его в ступор, который, медленно тлея, словно угли, вот-вот грозил перерасти в яростный взрыв.
– Простите нас, – раздался робкий голос Рэда, и черты лица Ах разгладились. – Не нужно никого наказывать.
– У вас осталось два вопроса, – великодушно разрешила девчонка.
Локко вопросительно посмотрел на Жанну, но она лишь качнула головой, словно этим жестом уступая свою очередь задавать вопросы режиссеру.
– Вы все время говорите «мы», – осторожно произнес Рэд. – Я так понимаю, что над вами, уважаемая Ах, есть соответствующее начальство. В общем, мой вопрос такой: кто у вас главный?
Девочка надула щеки и хлопнула по ним ладошками. Звук получился забавным, словно ребенок пытался изобразить, как пускают газы.
– Ох, – с торжественным видом провозгласила она.
Рэд терпеливо улыбнулся, напоминая врача, который во время утреннего обхода заглянул в палату к умалишенным.
– Что вы так смотрите? – усмехнулась девочка. – Я вам ответила.
– То есть? Я жду ответа на мой вопрос.
– Я вам ответила.
У режиссера вытянулось лицо:
– Не понял.
– Мой начальник – Ох, – снисходительно пояснила она. – Что тут непонятного?
Теперь уже Рэд с застывшей улыбкой выглядел словно недоразвитый.
– Последний вопрос, – с этими словами Ах устремила взор своих светло-голубых глаз на Жанну. – Могли бы, кстати, уступить очередь даме, – добавила она словно между прочим.
Обхватив руками живот, Жанна медлила. В голове царил полный хаос, мысли кружились в беспорядочном вихре, мешая сфокусироваться на главном. Все, что казалось важным, куда-то испарилось, уступив место обволакивающему страху, к которому примешивалась какая-то несущественная ерунда. Ребенок внутри нее принялся нетерпеливо толкаться, словно разделяя с матерью нависшую опасность.
Между тем Ах требовательно смотрела на нее, уперев руки в бока.
– Ну?
Вопрос выскочил на поверхность сознания, словно пузырек воздуха:
– Скажите, мы… умрем?
Трехмерное анимационное изображение рыжеволосой шалуньи изогнулось в очередном реверансе.
– Да, – не задумываясь, ответила Ах.
Жанна закусила губу, всеми силами заставляя себя подавить отчаянный вопль, который рвался наружу. На губах, где еще блестели остатки помады, выступила капля крови.
– Мы все когда-нибудь умрем, – простодушно улыбнулась Ах. – Ну а теперь разрешите откланяться, меня ждут мои менеджерские дела. Их просто невпроворот, аха-ха. На вашем месте я бы укладывалась спать, скоро утро. Спокойной ночи!
Не успела она произнести последнюю фразу, как экран погас. Лишь в самом углу продолжало мерцать табло, указывающее время. Оно показывало 00:09.
Несколько секунд все четверо стояли в полном оцепенении, не в силах вымолвить ни слова.
– Что это было? – наконец сиплым голосом спросил Алексей. – Что мы сейчас видели?! У нас массовые галлюцинации?!
– Сразу у всех? – недоверчиво возразил Рэд.
– Все может быть, – ответил Юрий, пробежав глазами по распорядку дня на ведерке из-под попкорна. – Я советую всем изучить этот любопытный документ. Судя по всему, в таком режиме нам придется жить, как сказала эта рыжая засранка, «ближайшие дни».
Алексей молча взял свое ведерко. Жанна присела на сиденье, глубоко дыша. В ее голове все еще эхом звенели слова нарисованной девочки.
«Мы умрем! – в ужасе повторила она про себя, почувствовав тошноту. – О боже!..»
– Ближайшие дни, – медленно повторил Алексей, словно пробуя это словосочетание на вкус. – Понятие растяжимое. Это может быть и три дня, а может быть и две недели. А может… – Он умолк, будто боясь закончить мысль.
Рэд, щурясь, приблизил к глазам картонное ведерко.
– Шрифт слишком мелкий для меня, – пожаловался он. – К тому же очки разбиты и здесь довольно темно… Вы не могли бы зачитать вслух, что там написано?
– С удовольствием, – недобро усмехнулся Юрий. – Итак, дорогие гости, вот что нас ждет… 5:00 – подъем, 5:15 – туалет, 5:30 – завтрак, 6:00 – кино, 12:00 – обед, 12:30 – свободное время, 13:00 – кино, 19:00 – ужин, 19:30 – свободное время, 19:45 – туалет, 19:50 – организационные вопросы, 20:00 – кино, 00:00 – отбой.
Юрий поднял голову, его взгляд не предвещал ничего хорошего.
– Я правильно понял, что нам будут показывать только один фильм? Тот, в котором мы снимались? Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Никто не решился ответить, потому что и так все было очевидно.
– Отличный способ свести с ума, – пробормотал Есин. Он смял ведерко и швырнул его в стекло. Отскочив, как мячик, оно упало перед железными стульями.
– После этого распорядка дня я почему-то вспомнил пионерский лагерь, – выдавил жалкую улыбку Рэд. – Только в нем еще не хватает утренней линейки, где под гимн поднималось знамя…
Юрий приблизился к стеклу, за которым виднелся белеющий экран.
– Эй, вы там! – гаркнул он, стукнув кулаком по гладкой поверхности прозрачной брони. – Я знаю, что вы слышите нас! Хватит, цирк окончен! Откройте дверь, козлы!
– Юрий, – позвал Балашов, но тот даже не оглянулся.
С перекошенным лицом Есин принялся в бешенстве колотить ногой по стеклу.
Банкир шагнул к нему, но его за локоть ухватил Рэд, покачав головой, и тот отошел к стене. Жанна сгорбилась, зажав уши руками.
Через минуту Юрий выдохся. Сплюнув, он шумно прочистил горло и повернулся к пленникам.
– Вы будете сидеть, да?! – закричал он, уперев руки в спинку стального сиденья. – Как раки в ведре, которых вот-вот швырнут в кипяток?! Даже не попытаетесь оказать какое-то сопротивление?!
– От того, что вы будете кричать и топать ногами, как сумасшедший, ничего не изменится, – спокойно ответил Рэд. – Вы ничего не добьетесь, а только навлечете на себя санкции. Невзирая на абсурдность ситуации, я склонен верить словам той мультяшной девочки, именующей себя Ах. Так уж оказалось, что, увы, мы все здесь заложники, и ничего другого, как следовать правилам, которые нам обозначили, нам не остается. Нас лишили права выбора. Эмоции тут не помогут, нужно включить мозг и логику.
– Не забывайте об угрозах этой рыжей, – напомнил Алексей. – Что ей стоит включить какой-нибудь рубильник и заполнить эту тесную камеру отравляющим газом?!
– Давайте сохранять спокойствие, – продолжал Рэд. – Уверен, никто не хочет нашей смерти. Если бы нас хотели убить, это сделали бы очень быстро, пока мы все были без сознания.
Юрий поднял голову и стал разглядывать полуовальный люк в потолке.
– А почему сразу убить? – тихо проговорил он. – Ты же режиссер, у тебя богатая фантазия. Что, если они хотят превратить нашу смерть в пытку? Ты хорошо запомнил режим, Витя? Для тех, кто в танке, напоминаю. Кино – по три раза в день, каждый сеанс по шесть часов. Твоя «Седая ночь» идет около часа. Это значит, что мы будем смотреть это «шедевральное» дерьмо восемнадцать раз в день. А в перерывах испражняться вон в то ведро. И вместо изысканных обедов из ресторанов, к которым ты, как звездная личность, наверняка привык, у нас будет выдохшееся пиво с попкорном.
– Вас ослепляет гнев, это понятно. Но эмоции здесь плохой советчик, – не согласился режиссер. – Вы, Юрий, возбуждены и начинаете утрачивать способность рассуждать здраво. Давайте взглянем на ситуацию с холодной и трезвой головой. Нас собрали здесь для демонстрации фильма, в котором я снимал вас двадцать пять лет назад. Фильм планируют показывать принудительно. Чего хотят от нас добиться? Цель этих показов? Вот из чего нужно исходить.
– Есть еще мысли? – кисло спросил Алексей.
– Есть. Кто за этим стоит?
– За этим стоит Ох, – мрачно заметила Жанна. – Об этом нам сказала Ах.
– Да, теперь мы знаем врага в лицо, – с усмешкой произнес Юрий и снова обратился к Рэду: – Где же твой приятель Таро? Тот долбанутый на голову писатель, который пригласил тебя на фуршет?! А, Витя?
Рэд пожал плечами. Похоже, он смирился с тем, что Юрий упорно продолжал называть его по паспорту, и решил больше не делать по этому поводу замечания.
– Зачем нам всем крутить этот фильм столько раз? – задумчиво проговорил Алексей. Он медленно опустился на пол и, вытянув ноги, прижался спиной к стене. – В этом должен быть какой-то смысл.
– О чем вы вообще, мужчины?! – воскликнула Жанна, и все трое повернули головы в ее сторону.
– Весь смысл… в ответе этой девчонки на мой вопрос, – с усилием выговорила она. – Мы умрем здесь все! Вы что, ничего не поняли?!
– Позвольте не согласиться, – мягко сказал Рэд. – Но слова Ах были немного другие. Дословно она сказала: «Все мы когда-нибудь умрем».
– И что это меняет?
– Мне кажется, что в данной ситуации мы столкнулись с нестандартным мышлением. А точнее, с буквальным, дословным восприятием фразы. Для примера расскажу вам один забавный случай, который произошел со мной, когда я учился в институте. На каком-то семинаре один парень обратился к отличнику: «У тебя есть запасная ручка?» Отличник кивает: «Есть». Тот ему раздраженно: «Ну, и чего ты тормозишь?» Отличник в ответ: «А в чем дело?» Паренек начинает злиться: «Почему ручку не даешь?» И слышит невозмутимый ответ: «Так ты не просил. Ты спросил, есть ли ручка, я сказал, что есть. О том, чтобы дать ее тебе, речь не шла…»
– Я бы такому отличнику эту ручку запихал туда, где солнце не светит, – пробурчал Юрий.
Рэд не удостоил Есина даже взглядом.
– Жанна спросила, умрем ли мы? – продолжил он. – Фактически мы все когда-нибудь умрем, и Ах на это намекнула. С моей точки зрения, вопрос нужно было бы задать более конкретно. Ну, вроде, собираются ли эти ребята нас убить. Или – умрем ли мы в этом кинотеатре?
– Учитывая, что у каждого из нас было по минуте, на подготовку к вопросам не было времени, – словно оправдываясь, сказал Алексей.
– Ладно, что мы знаем? – спросил Юрий, слегка остыв. – Выход здесь есть – он за стеклом. Вероятно, эта хреновина как-то открывается, но нам неизвестно как. Выпускать нас не собираются. Пока что, во всяком случае. И руководит всем этим шизофреническим кинотеатром некий Ох. А еще мы все когда-нибудь умрем. Суперофигительный ребус. Какие будут предложения?
– Послушайте, – снова вмешался Алексей. – Эти Ох и Ах… Это ведь персонажи советского мультфильма!
– Вы полагаете, что с этим мультиком прослеживается какая-то связь? – спросил Рэд, и его высокий лоб прорезали морщины.
– Пока взаимосвязь прослеживается лишь в том, что здесь собраны все актеры и режиссер фильма, – устало сказала Жанна. – Надо выяснить, кому это выгодно. Вспомните азы детективных расследований. Рэд прав, нужно искать причины. Может, кому-то этим фильмом мы перешли дорогу.
– Вероятно, ваша теория верна. Но, как говорил Гете, «теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо», – сказал Рэд.
Юрий несколько секунд внимательно смотрел на бледную женщину, затем перевел взгляд на режиссера:
– Все равно непонятно. Если претензии к тому, кто снял этот шлак вроде «Седой ночи», какие вопросы к актерам? Они просто исполнители!
На тонких губах Рэда заиграла снисходительная усмешка:
– Не так все просто, уважаемый. Получается, вы соучастники. Свою долю славы, пусть и скандальной, вы получили.
– Ладно. Мы тупо ходим по кругу, – бросил Юрий. – Лично я намереваюсь спать. Только воспользуюсь перед сном сортиром.
– Об этом необязательно заявлять во всеуслышание, – заметила Жанна.
Юрий ничего не ответил и, приблизившись к ведру, расстегнул ширинку.
– Надеюсь, никто не хочет опорожнить кишечник? – вдруг спросил Алексей. – Извините, но я даже боюсь представить, что тут начнется, когда мы будем задыхаться от вони…
– Заткнешь ноздри попкорном, делов-то, – хладнокровно сказал Юрий. Когда дело было сделано, он добавил: – На крайний случай ведро можно накрыть твоим пиджаком… Карпыч.
Алексей вздрогнул:
– Что, хочешь перейти на клички, как в фильме?
Юрий пожал плечами и ответил:
– Может, именно этого от нас хотят. Чтобы мы в реальности проиграли те самые действия.
Лицо Жанны стало пепельно-серым.
– Нет, – пробормотала она. Пленница инстинктивно обхватила круглый живот обеими руками, словно готовясь защищать до последнего вздоха свое еще не рожденное дитя.
– Время покажет, – сказал Юрий. Он снял со спинки стула свою куртку и, свернув ее, положил на пол.
– Мы здесь не навсегда, – снова заговорил Рэд, и голос его прозвучал почти бодро. – Спокойствие, оптимизм и трезвый расчет – вот что нам поможет вылезти из этой передряги. Я верю в это.
Есин фыркнул:
– Ну да. Я посмотрю, как долго ты продержишься в том режиме, что наклеен на ведерке.
– Свои фильмы я могу смотреть до бесконечности, – с достоинством ответил режиссер.
Юрий понимающе кивнул:
– Не сомневаюсь. Свое дерьмо, как говорят, не пахнет. Только одно дело – любоваться своим творчеством сидя на диване, почесывая яйца и дымя кальяном. И если ты вздумал встать, чтобы размять кости, у тебя над ушами не будет реветь никакая сирена. И спишь ты наверняка на офигительской мягкой кровати, а не на полу, в своем нарядном смокинге. Теперь до тебя дошло, в какую ты попал передрягу, Рэд Локко?
Рэд, отчасти польщенный, что его назвали как положено, тем не менее был непоколебим как стена.
– Паника и злоба ни к чему не приведут. Помните, что случилось со слабой ивой, когда начался ураган? Она пригибалась и выжила, а огромный дуб, который пытался сопротивляться, потерпел поражение и был сломлен. Люди выживали и в более тяжелых условиях. Се ля ви.
– Несомненно. А земля круглая, и огурец зеленый. Всем спокойной ночи.
С этими словами Юрий улегся прямо на пол. Подложив под голову свернутую куртку, он повернулся на бок и сразу же закрыл глаза.
Некоторое время все остальные подавленно молчали.
– Он мне не нравится, – тихо произнесла Жанна. Она встала с сиденья, затем снова села и, помедлив, сняла туфли. – Что-то в нем есть такое… Нехорошее. Он словно мина замедленного действия. Рано или поздно рванет!
– У него непростой характер, – согласился Рэд. – Но мне кажется, он только внешне такой колючий, это просто защитная реакция на шок… По сути, глядя на него, я вижу все того же взбалмошного двадцатилетнего Юру, который согласился на съемки в «Седой ночи»… И знаете, я ему очень благодарен. Очень немногие выразили желание пройти кастинг на его роль. Если бы не Юрий, я даже не знаю, кто мог бы его заменить.
– Невелика заслуга – сыграть безумного садиста, – глухо произнес Алексей.
– Вас это тоже, кстати, касается, – отметил Рэд. – Я тоже говорю вам спасибо, несмотря ни на что.
Банкир отвел отрешенный взгляд в сторону.
– Юрий просто как большой ребенок. Капризный, эгоистичный, невоспитанный, – вздохнул Локко. – Обижаться на него – все равно что обижаться на ливень, который промочил вашу одежду. Вот он такой, какой есть.
– Что же нам делать? – прошептала Жанна. – Мы не какие-нибудь маргиналы, а уважаемые люди, а вы, Рэд, так вообще публичная фигура! Ведь нас наверняка уже начали искать! Уж мой супруг, если с ним, надеюсь, все в порядке, места себе не находит! Он знает, что я должна родить со дня на день!
– Поиски займут определенное время, – уныло сказал Алексей.
– Мы живем в век цифровизации и тотальной слежки, столица напичкана камерами. – Рэд снял очки и бережно протер краем рукава уцелевшее стекло. – При желании все наши передвижения очень легко отследить. Будем надеяться, что полиция уже ищет нас. Но меня также терзает еще один вопрос: где мы?
– Вы что-то говорили про Ногинск, – напомнил Алексей.
Рэд махнул рукой:
– Теперь я уже ни в чем не уверен. Мы можем быть где угодно. Как в подвале в центре Москвы… так и где-то в глуши. В каком-нибудь сарае, обитом изнутри стальными листами.
Жанна покачала головой, ее глаза вновь наполнились слезами.
– Из всех нас мне больше всего жаль вас, милая, – с грустью промолвил Рэд. – Увы, я ничего не могу сделать. Время покажет. – Он снял с себя смокинг и, шагнув вперед, протянул его женщине: – Это все, чем я могу вам помочь. Чтобы вам не было слишком жестко на полу.
Жанна пробормотала слова благодарности и, взяв смокинг, некоторое время смотрела на экран, казавшийся сейчас бездонным туннелем. Завтра оттуда грязными потоками польются кровь, слезы и душераздирающие вопли, и так будет до бесконечности… Всего несколько часов до рассвета, и по другую сторону стекла снова замелькают кошмарные кадры одного из самых жестоких российских кинолент любительского толка.
Впрочем, нет, она не будет сейчас думать об этом. Для одного дня и так достаточно мерзостей.
– Здесь в распорядке дня есть одно интересное мероприятие… – раздался голос Балашова. – В девятнадцать пятьдесят, которое будет длиться десять минут, оно звучит как «организационные вопросы». Мне пришло в голову, что, вероятно, с нами кто-то будет выходить на связь. Вероятно, это будет Ах.
– Интересная мысль, – похвалил Рэд. – Может быть, у нас будет возможность задать очередные вопросы.
«Правда, есть ли в них смысл – вот в чем соль», – мрачно подумал он про себя.
Вскоре уснул Алексей, после этого задремал свернувшийся в клубок Рэд.
Жанна все еще стояла у пуленепробиваемого стекла, медленно водя указательным пальцем по его прохладной глади.
«Им не обязательно нас убивать, – закралась к ней в голову мысль. – Несколько дней в таком режиме, и мы все сойдем с ума, а через неделю поубиваем друг друга… А мой сын, Дима…»
Ее захлестнуло чувство беспросветного отчаяния, дикого и исступленного, словно из могилы на нее дохнула сама Смерть… Что будет с ребенком?!
«А ведь ты догадываешься, зачем нас тут всех собрали, – кольнуло в мозгу, и по телу Жанны заструилась морозная дрожь. – С того момента, как зазвучала сирена… Только побоялась высказать свои мысли вслух».
Жанна тряхнула головой, словно пытаясь отделаться от грызущих мозг подозрений.
Да, такое опасение действительно к ней закралось. Но… но, черт возьми, прошло двадцать пять лет! Если это стало известно, то почему никто раньше не давал об этом знать?! Почему это вылезло наружу только сейчас?!
«Потому что раньше ты не была беременной», – отозвался внутренний голос, и Жанна резко развернулась, глаза ее полыхали жестким блеском. Нет уж, она будет защищать Диму и перегрызет глотку кому угодно, хоть Богу, пусть он только попробует забрать его у нее!
Превозмогая брезгливость, она справила свои надобности в ведро, затем начала готовиться ко сну. Аккуратно свернула смокинг Рэда (а все-таки он молодец, единственный из всех предложил хоть какую-то помощь!) и тихо легла на пол, прислушиваясь к движениям внутри себя.
Дима молчал.
– Все будет хорошо, мой дорогой мальчик, – прошептала Жанна. – Я не дам тебя в обиду.
В желудке уже начало сосать от голода, но она старалась не обращать внимания на это. Закрыв веки, Жанна попыталась представить себя и сына в будущем. Вот он делает первые шаги, вот они лепят снеговика в зимнем парке, а вот они на юге и со смехом плещутся в теплых волнах…
Вскоре женщина уже крепко спала.

* * *

Алексею еще никогда не доводилось спать в подобных условиях, но усталость взяла свое, и он, какое-то время беспокойно покрутившись на жестком полу из стороны в сторону, наконец стал погружаться в вязкую тревожную дремоту. Вскоре ему привиделся странный сон.
Время словно отмоталось назад до того момента, когда он должен был ехать в Счетную палату. Все его дела улажены, Алексей вздыхает с облегчением, ослабляя узел галстука, и в следующую секунду он вдруг оказывается в просторном, ярко освещенном зале, где проводится какой-то банкет. Его окружает солидная публика – мужчины в дорогих костюмах и роскошные женщины в вечерних платьях с открытыми спинами. Слышится звон бокалов, кто-то хлопает в ладоши, и через мгновение к аплодирующему присоединяются все остальные.
«Смотрите, это же тот самый парень, что играл в фильме „Седая ночь“!» – восклицает полногрудая блондинка.
Зал вновь взрывается аплодисментами, кто-то пронзительно кричит «браво», но почему-то от этого вопля Алексей испуганно приседает, словно в ожидании удара.
«Расскажите, как вы изнасиловали хозяйку дома!» – кричит какой-то пузатый мужчина в костюме-тройке. «И когда вам в голову пришла мысль вырвать из ее чрева ребенка?!» – вторит ему рыжеволосая красотка с бриллиантовым колье на красивой шее.
Алексей виновато улыбается, смущенный столь повышенным вниманием к себе. Он пытается что-то ответить, но внезапно к нему подскакивает юркий парнишка с подносом в руках, предлагая вино. Рука Алексея уже тянется к бокалу, как неожиданно прямо над самым ухом раздается вкрадчивый голос:
«Иди вперед… я кое-что покажу тебе…»
Рука Алексея повисает в воздухе, едва коснувшись прохладной ножки сверкающего бокала. Этот мультяшный голос кажется ему странным и до боли знакомым, как будто…
«Как будто я только что его слышал», – говорит он сам себе.
Да. Голос смешного утенка из мультфильмов.
«Я кое-что покажу тебе», – повторяет голос, и он оборачивается.
Перед ним стоит Ах в своем дурацком платьице в горошек. Ее фиолетовые банты все так же неряшливо торчат в разные стороны. Она хватает Алексея своей смешной ручкой, и – не может быть! – он чувствует пальцами ее плоть. Она мягкая и холодная, как остывшая грелка.
«Идем!» – настаивает Ах, и Алексей молча идет за ненастоящей девочкой. Никто даже не смотрит в их сторону, все ведут себя так, словно интерактивной малютки и вовсе не было.
«Ее вижу только я», – догадывается Алексей, и его охватывает дрожь.
Ах проводит его за руку через весь зал, и они оказываются в темной комнате, посреди которой стоит небольшой столик с горящими свечами. Пламя мерцает, как трепещущие звезды. Балашов оглядывается – девочка куда-то пропала. Он медленно подходит к столику, озираясь по сторонам, и тут же замирает. Только сейчас он понимает, что все стены помещения уставлены высоченными зеркалами, и в них он отчетливо видит свое отражение. И от осознания увиденного откуда-то из глубины души рвется истошный крик. Вместо костюма на нем кожаный фартук мясника, залитый кровью. Голый торс и руки также забрызганы алыми кляксами. Его голову «украшает» остроконечный колпак палача времен инквизиции, и в прорезях для глаз полыхает злобный огонь.
«Это не я!» – кричит Алексей, охваченный страхом. Он пытается снять этот ужасный колпак, но тот словно прирос к черепу. Откуда ни возьмись, на столике появляется громадный топор с зазубренным, потемневшим лезвием, и он притягивает взгляд Алексея. Манит к себе, как в свое время запретный плод манил Еву.
«Нет, это ты! – звучит в его голове чей-то женский голос, и он преисполнен печали. – К сожалению, это ты…»

Его глаза выпучились, дыхание со свистом вырывалось из глотки, словно воздух из пробитой шины. Банкир резко сел, охнув от пронзившей поясницу боли, – спину, отвыкшую от столь сурового спартанского ложа, словно нашпиговали отравленными стрелами. Ныли отекшие ступни, ведь он спал прямо в обуви. Лоб покрывала липкая испарина, и Алексей торопливо вытер его рукавом.
«Скоро от нас всех будет вонять, как от скотины», – мелькнула мысль.
Кряхтя, Алексей поднялся, и в этот же миг замигали встроенные в потолок лампы. Одновременно с этим все пространство «кинотеатра» содрогнулось от нарастающего воя сирены, звук которой острейшей бритвой резанул по натянутым нервам узников.
– Сука, – выдохнул Алексей, зажимая уши. – Гребаный будильник…
– Доброе, на хрен, утро! – закричал Юрий.
Он уже проснулся и стоял, прислонившись к железному сиденью. Лицо мужчины было осунувшимся, под глазами залегли темные круги, но губы ширились в жесткой усмешке. Его фланелевая кремовая рубашка была полностью расстегнута, а ее уголки завязаны в узелок прямо над сморщенным пупком.
– Все предусмотрели, собаки, – хихикнул Юрий. – Даже сиденья расположили так, что на них не улечься.
Балашов без особого интереса взглянул на стулья, приваренные в шахматном порядке к полу.
Сирена продолжала надрываться, раскаленными иглами пронзая барабанные перепонки. В углу зашевелился Рэд, выныривая из тревожной пелены сна. Жанна неподвижно сидела на полу, обреченно глядя перед собой.
– Подъем, Витя! – позвал Юрий. – Скоро завтрак.
Как только режиссер сел, осовело хлопая сонными глазами, сирена умолкла. Лампы тоже моргнули еще пару раз, после чего освещение камеры стало ровным.
– В последний раз я спал на жестком в походе, – сообщил Рэд, будто это было кому-то интересно. Зевнув, он выпрямился и потянулся. – Это было примерно через год после съемок «Седой ночи». Мы пошли в горы, на Алтай…
Алексей сел на стул, уныло глядя на экран за стеклом. Время невозмутимо отщелкивало свой бесконечный счет. На табло высвечивалось 05:02.
– Все, кто хочет облегчиться, лучше делайте это сейчас, – деловито сказал Юрий. – Через тринадцать минут будут менять ведро. Хотелось бы какое-то время побыть в относительно чистом воздухе.
«Он отчасти прав», – подумал Рэд. Практичность этого человека и его способность приспосабливаться, казалось бы, к совершенно невыносимым условиям одновременно удивляли и почему-то раздражали.
– Ты чего такой хмурый? – спросил между тем Юрий, пихнув Алексея.
Банкир сидел мрачный как туча. И хотя ночной кошмар давно растворился, перед глазами все еще висел жуткий образ собственного отражения – палач в залитом кровью фартуке и громадный топор, при виде которого волосы встают дыбом.
– Может, все сейчас и закончится? – еле слышно проговорил Алексей. Он украдкой взглянул на толстое стекло, за которым располагался экран.
А что? Шутка была хорошей, хоть и жестокой. Но почему-то именно в данную секунду его охватило странное ощущение, что еще вот-вот, еще пару минут, и в какой-нибудь стене откроется потайная дверь, кто-то выкрикнет: «Розыгрыш!» – после чего раздастся смех и звук аплодисментов…
«Как во сне», – шепнул внутренний голос, и Алексея передернуло.
– Что ты там бормочешь? – полюбопытствовал Юрий.
Балашов ничего не ответил.
– Жанна, как вы себя чувствуете? – участливо спросил Рэд, и та неопределенно пожала плечами.
Ровно в пятнадцать минут шестого наверху что-то щелкнуло, и все задрали головы. Полуовальный люк был открыт, и вниз на стальном тросе с легким шорохом опускалось оцинкованное ведро. Оно держалось на металлическом карабине, который крепился к тросу.
Юрий пристально смотрел вверх, усиленно пытаясь хоть что-то рассмотреть в зияющем отверстии. Тщетно, просто темное пятно.
– Есть там кто живой? – крикнул он.
Ведро опустилось на пол с тихим стуком, и трос замер.
– Наверное, их нужно заменить, – предположил Рэд. Поскольку никто на его реплику не отреагировал, он, вздохнув, направился к «туалету».
– Эй, кто там есть?! – рявкнул Юрий, ухватившись рукой за трос. – Если вы думаете, что мы будем терпе…
Сухой отрывистый треск, перемежаемый гудением, прервал его гневную тираду, затем в месте соприкосновения пальцев мужчины и троса произошла короткая вспышка. Трос затрепетал, будто живой, и из глотки ошарашенного Юрия вырвался вопль. Глаза его расширились, он нелепо взмахнул руками, и в следующее мгновение его отбросило в сторону словно тряпку.
Рэд молча смотрел, как Есин трясет обожженной рукой, и в глазах его не было ни капли сочувствия, лишь холодное любопытство.
– С током шутки плохи, – только и вымолвил он, подходя ближе. Когда трос перестал дрожать и гудение утихло, он осторожно снял с карабина ведро, повесив на его место то, что было заполнено нечистотами. Как только карабин защелкнулся, трос немедленно пополз вверх.
Юрий выругался, провожая загаженное ведро испепеляющим взглядом.
– Хоть бы крышку дали, – со вздохом сказал Рэд.
Люк на потолке закрылся.
– Что, не получается протестовать? – спросила Жанна.
Юрий собрался было ответить ей колкостью, но промолчал. Обожженную руку дергало и простреливало, как гнилой зуб.
– Если бы у нас был резиновый костюм, можно было бы попробовать подняться к отверстию, – меланхолично произнес Алексей. – Ток на резину не действует.
– Ну да. И как минимум получить из этой дырки молотком по голове, – хмуро отозвался Юрий, все еще рассматривая покрасневшую ладонь. – Если бы у бабушки был член, она была бы дедушкой.
В камере воцарилась напряженная тишина.
– Может, есть смысл обсудить вопросы, которые нам разрешат задать? – прервал молчание Рэд. – Если, конечно, будет такая возможность.
Алексей метнул в режиссера взгляд.
– Мне кажется, никакого смысла в этом нет, – сказал он. – Эта девчонка просто издевается над нами. Она может заявлять что угодно, подкидывать какие-то идеи, а мы будем ломать над ними голову и строить догадки.
– Девчонка – просто изображение на экране, – заметил Юрий, и Алексей вновь с содроганием вспомнил свой сон, когда Ах взяла его за руку.
– Вся эта мутотень – полуголодный паек, ведро вместо нормального сортира, принудительный показ кино – все это подготовка к чему-то основному, – снова заговорил Юрий. – Нас попросту хотят сломать морально. Вот только к чему нас готовят?!
Жанна вытерла уголки губ. На пальцах еще виднелись едва заметные блестки – все, что осталось от помады. Она красила губы еще там, в своей шикарной двухуровневой квартире. Эти жалкие остатки макияжа были хрупким мостиком, соединяющим ее с той жизнью, где она была счастлива и принадлежала сама себе. Жанна переключила внимание на ногти, она не без оснований гордилась ими – идеальной формы и всегда покрыты свежим лаком. Но сейчас эта красота быстро тускнела и блекла. Местный воздух словно невидимым ластиком стирал с нее лоск и ухоженность.
«Сказать или промолчать?» – размышляла она, сжав руку в кулак. Мысли о том, что она, вероятно, догадывается о причинах их нахождения в этой тюрьме, не отпускали ее с прошлого вечера.
Жанну так и подмывало сообщить о своих предположениях коллегам по несчастью, но каждый раз ее что-то останавливало, словно перед глазами с грохотом падал громадный барьер. Почему-то даже сама мысль о том, чтобы поднять тему леденящих подробностей съемок «Седой ночи» вызывала у нее судорожную панику. Все, что случилось, она похоронила в самом потаенном уголке своих воспоминаний.
И что будет, если тайна, незримой цепью сковывающая всю их четверку, всплывет наружу, пускай даже спустя столько лет? Что произойдет, если она скажет это вслух? Их заставят покаяться? Или сразу же уничтожат?
«А вдруг причина в другом? – задалась она вопросом. – Вдруг по другую сторону стекла ничего об этом не знают? И напоминание о подробностях съемок только подольет масла в огонь?!.. Тебе нельзя нервничать, – напомнила себе Жанна. Она чувствовала, как урчит ее желудок, как начал толкаться Дима. – Все, что должно тебя беспокоить, – здоровье сына».

В половине шестого утра на тросе один за другим были спущены два бумажных пакета с «завтраком» – три стакана пива, стакан молока и четыре ведерка с попкорном.
Рэд передал Жанне молоко, и она одарила его благодарным взглядом.
– Возьмите мою порцию попкорна, – сказал режиссер, протягивая ей свое ведерко с воздушной кукурузой. – Я все равно никогда не любил его.
– Спасибо, – Жанна выдавила улыбку. – Но, боюсь, этого недостаточно для полноценного питания… И к тому же совершенно бесполезно.
– Первый раз завтракаю пивом, – признался Алексей.
– Пиво свежее, – сказал Юрий, глядя на оседающую пену в стакане. Он сделал глоток. – Значит, его налили только что.
– Непонятно, как это может помочь нам в сложившейся ситуации, – проговорил Рэд.
– Это просто замечание. И еще: трос опускали на лебедке, он двигался равномерно, не рывками.
Не меняя выражения лица, Юрий вдруг сказал:
– Как вы думаете, нас слышат? Камеры фиксируют только картинку или звук тоже?
Рэд с интересом посмотрел на видеокамеры, замаскированные под лампы.
– У вас есть какие-то предложения, которые вы хотели бы обсудить без лишних ушей? – тихо спросил он.
– Мы разговаривали с девкой, – напомнил Алексей, с жадностью поглощая попкорн. – И она отвечала на наши вопросы. Значит, нас отлично слышно.
Юрий кивнул:
– Это верно. Но это не значит, что нас подслушивают все двадцать четыре часа в сутки.
– У тебя есть какой-то план?
Юрий отпил еще пива.
– Нам придется что-то решать. Лично я сыт по горло гостеприимством этого чертового кинотеатра.
Вскоре раздался первый звонок. Руки Жанны дрогнули, и она выронила почти опустевший стакан. Она перехватила печальный взгляд Рэда и устало вздохнула.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие второе

Как только они вышли из машины, ливень обрушился на них серебристыми косыми иглами, и молодые люди инстинктивно втянули головы в плечи.
– Нет. Это не лось, – сказал Карпыч, и голос его дрогнул. Он включил фонарик, и дергающийся луч заскользил по блестящему от воды шоссе. – И не заяц.
Приятели остановились в нескольких шагах от темнеющего тела, которое было распростерто посреди дороги.
– Куда ты смотрел, когда ехал? – поинтересовался Фил.
– Ты всю дорогу меня отвлекал, придурок, – огрызнулся тот.
Они осторожно приблизились к лежащему человеку.
– Это баба, – определил Фил, увидев выглядывающие из-под выцветшего застиранного платья голые ноги. Одна стоптанная калоша, сорванная со стопы ударом, валялась неподалеку, другой и вовсе видно не было.
– Она живая? – всхлипнул Карпыч. – Фил, скажи, что она еще живая!
Женщина, лежащая на дороге, медленно повернулась на бок, издав глухой стон. Пляшущий кружок фонаря выхватил бледное морщинистое лицо, искаженное от боли, по которому текла кровь, которую тут же размывал дождь.
– Спина… – выдохнула она. – Спину… больно…
Карпыч принялся грызть ноготь большого пальца.
– Куда ее теперь? – приглушенно спросил он. – Больниц тут нет, здесь только лес. Мля, и откуда она взялась!
– Какая больница, дебил? – промолвил Фил. – Тебя сразу на продувку отправят, а ты бухал!
– Между прочим, из-за тебя!
– Я просто предложил тебе сделать глоток, неврастеник, – парировал Фил. – Ты согласился. Какого хрена сейчас на меня бочку катишь?!
Его глаза холодно сверкнули, и Карпыч прикусил язык. Меньше всего сейчас ему хотелось выяснять отношения с приятелем.
– Че делать-то? – заскулил он.
Фил раздумывал буквально секунду.
– Подгони тачку поближе, – велел он. – И открывай багажник.
Карпыч понял, что задумал приятель, и его тонкое лицо сделалась мертвенно-бледным.
– Ты хочешь… – начал он, но Фил резко оборвал его:
– Шевели булками!
Когда Карпыч ушел, Фил закурил, затем еще раз осветил фонариком скорчившуюся фигуру пожилой женщины. Он внезапно подумал, что раненая старуха напоминает ворону, подбитую из духовушки, – он частенько забавлялся, убивая на даче птиц, и иногда фотографировал их трупики.
Загораживаясь от яркого света, пожилая женщина с трудом подняла руку. Сломанная кисть была вывернута под невообразимым углом, из кожи наружу торчал обломок кости.
– Оленька, – с усилием прохрипела она. – Лекарство Оленьке…
Фил выдохнул сигаретный дым и склонился над раненой. Его обдало смесью разнообразных запахов – крови, испорченных зубов, старой поношенной одежды, пропитанной кислым потом, – и он поморщился.
– Оленька? – спросил Фил. – Кто такая Оленька?
Женщина жадно хватала ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба.
– Внучка… Лекарство…
Фил махнул рукой, делая знак Карпычу, и «Мицубиси», моргнув рубиновыми стоп-сигналами, остановился в метре от лежащей женщины.
– Внучка, – повторила старуха, когда парни подняли ее, взявши за руки и за ноги. Она вскрикнула от боли, когда ее, словно запаску, швырнули в багажник.
Молодые люди сели в автомобиль.
– Не бзди, братуха, – сказал Фил. Засунув руку в нагрудный карман джинсовки, он выудил из него крошечный полиэтиленовый пакетик, внутри которого виднелись ярко-зеленые кругляшки таблеток.
– Что это? – недоверчиво покосился на руки приятеля Карпыч.
– Закинься, полегчает, – произнес Фил.
Проглотив одну таблетку, он запил ее ромом. Помявшись несколько секунд, Карпыч последовал его примеру.
– Надеюсь, приход у них не такой, как был в прошлый раз. Я после той вечеринки неделю в себя приходил.
– Тогда тебе колеса не я подгонял, а какой-то лох, – возразил Фил. – Я корешей дерьмом не угощаю.
– Куда теперь?
Фил мельком оглядел свои руки, на которых виднелись разводы крови.
– Минут пятнадцать назад мы проехали озеро, помнишь?
Карпыч кивнул.
– Я видел у тебя трос в багажнике, – продолжил Фил, вытирая руки об джинсы. – Привяжем к бабке камень, и все. С приветом, Одуванчик.
Карпыч медлил, неуверенно поглядывая в зеркало заднего обзора.
– Ну… не знаю, Фил. Это же… как его… мокруха. Убийство то есть.
Фил засмеялся сухим лязгающим смехом:
– Хорошо, сердобольный ты мой. Поехали искать больницу. В ментовке заведут дело по наезду, а у тебя защита диплома на носу. Тебе нужен этот геморрой? К тому же, по ходу, у старой клюшки сломан позвоночник. А это значит, что в лучшем случае она будет лежачим инвалидом на всю жизнь. В худшем – склеит ласты по дороге. Нам, кстати, забот меньше.
Карпыч глубоко вздохнул.
– Ром еще остался? – с надеждой спросил он, и Фил с готовностью протянул ему бутылку.
Иномарка, скрипнув шинами, развернулась и покатила в обратном направлении.
– Кстати, почему во время ДТП всегда башмаки слетают? – полюбопытствовал Карпыч.
– Что тут непонятного, все и так ясно, – хмыкнул Фил. – Машина сбивает тело, а не ботинки. Обувь остается на месте, она трется подошвами об асфальт, происходит сопротивление, и терпилу просто как бы выдергивает из башмаков.
– Надо же…
– Физика, мля, – с важным видом сказал Карпыч.
Ливень не прекращался, и дворники с монотонным скрипом послушно елозили по растрескавшемуся лобовому стеклу.

* * *

Когда в 18:59 экран погас, Юрий вскочил со своего места и принялся мерить камеру шагами. Края его измятой рубахи развязались, демонстрируя плоский живот, покрытый седоватыми волосками.
Жанна обессиленно опустила голову. В висках колотило, глаза щипало, словно в них сыпанули толченого стекла, ее бросало то в жар, то в холодный пот. Кошмарные кадры фильма, повторяющиеся каждый час с убийственной монотонностью, доводили до безумия. В какой-то момент ее вдруг вырвало. С этого мгновения она сфокусировала свой взгляд на электронном табло времени, цифры на котором мерно отщелкивали свой счет, и уже не отводила его до конца фильма.
С тихим шорохом с потолка спустился «ужин», и Алексей, оживившись, тут же заспешил к пакетам.
– Хоть бы вином меню разнообразили, – заметил Рэд с кривой улыбкой. Взяв несколько раздутых зерен кукурузы, он закинул их в рот и запил пивом. Его острый кадык задвигался.
– Это мерзость, – тихо проговорила Жанна.
– Я тебя понимаю, дорогая, – с видом терпеливого человека кивнул режиссер. У него было такое лицо, словно он пытался что-то объяснить капризному ребенку. – Но у нас нет другого выбора. Хорошо, что хоть дают молоко…
– Я не о еде. – Женщина резко вскинула голову, в ее глазах сквозило отвращение. – Я о фильме. Если эту блевотину вообще можно назвать фильмом.
– Блевотина у тебя под ногами, – заметил Юрий. Взяв свою порцию ужина, он сел на пол и захрустел попкорном. – Спасибо, что добавила еще один аромат в наш кинозал.
– Юрий, не нужно, – поморщился Рэд. – Жанна в особом положении. Мы должны быть добры, как это ни банально звучит. То, что происходит на экране, остается на экране. А реальная жизнь – вот она…
«Так ли это?!» – сделав глоток молока, задала сама себе вопрос Жанна. В желудке вдруг произошел спазм, его стало выворачивать, и она с трудом удержалась, чтобы вновь не вырвать.
К попкорну она так и не притронулась, но молоко все-таки допила.
– А я согласен с Жанной, – вдруг сказал Алексей. – Конечно, когда нам было по двадцать, это казалось круто и удивительно. Но сейчас… Я сам чуть не блеванул. Хуже всего, что глаза закрыть невозможно – сразу врубается сирена.
– Я не могу поверить, что согласилась сняться в этом фильме, – сказала Жанна.
Рэд допил пиво и сунул пустой стакан в бумажный пакет.
– Ну, вы были молодыми. И тогда, как правильно заметил Алексей, это действительно казалось необычным. Все-таки первый слэшер в России! Никто такого никогда не снимал в нашей стране! И вы наверняка уже мыслями были на подиуме, в лучах софитов!
Он поднялся, вплотную подошел к экрану и уткнулся своим хищным крючковатым носом в стекло.
Алексей выгреб остатки воздушной кукурузы, проглотил их и деловито посмотрел на Жанну:
– Извините, но… раз вы не стали есть попкорн, можно я его возьму?
Жанна молча кивнула.
Юрий искоса взглянул на банкира:
– Тебя еще не тошнит от попкорна?
– Может, и тошнит. Но организм без еды теряет силу и энергию.
– Золотые слова, – бросила Жанна.
– Карпыч, а ты сожрал бы человека? – неожиданно спросил Юрий. – Ну, отвечай не задумываясь. Кого-нибудь из нас?
Рука Балашова, уже было потянувшаяся к ведерку, повисла в воздухе.
– Я тут случайно фильм посмотрел, «Голод» называется, – не сводя с банкира своих темных пронзительных глаз, опять заговорил Есин. – Там людей в колодце держали, и они потихоньку ели друг друга.
– Замолчи! – не выдержала Жанна.
Алексей принялся неспешно поглощать попкорн.
– Сейчас мне кажется это дикостью, – ответил он. – Но кто знает, как я тебе отвечу через неделю? Может, их запасы попкорна тоже ограничены, и правила изменятся.
Жанна отшатнулась, словно увидела перед собой клубок шипящих змей.
– Вы сошли с ума!
– А у меня появилась другая мысль, – подал голос Рэд. Он все так же стоял у пуленепробиваемого стекла, словно пытаясь прожечь его взглядом. – Может, нас подталкивают к съемкам нового фильма? Хотят показать изъяны «Седой ночи»? Ошибки и недочеты? Если это критика моего детища, так я готов на ваши условия! – Он неотрывно смотрел на экран и вдруг рявкнул: – Если вам что-то нужно от меня, отпустите этих ребят! Они ни при чем!
– Зря кричишь, – сказал Юрий. – Твои благородные призывы никто не слышит. Скоро будут обсуждаться оргвопросы, тогда и сможешь выступить. Согласно утвержденному регламенту, хе-хе.
– Есть еще какие-то мысли? – задал вопрос Алексей. – Что по мне, так вечно это продолжаться не может. Если ничего меняться не будет, мы очень быстро зарастем грязью и превратимся в свиней. А может, сдохнем от истощения или язвенной болезни. Все-таки попкорн – слабая пища для желудка. Второе: мы не сможем бесконечно смотреть эту расчлененку. Всему есть предел. Мы сойдем с ума.
– Нам нужно инсценировать конфликт или другую нештатную ситуацию, – чуть слышно проговорил Юрий. – Что они будут делать, если кому-то из нас станет плохо? Если кто-то нападет на другого?
На осунувшемся лице Алексея мелькнул страх, затем его глаза опасно сузились:
– Ты начнешь кого-то бить? Кого именно? Беременную Жанну, которая родит с минуты на минуту? Ну, говори, Фил!
Услышав свою кличку из фильма, Юрий ухмыльнулся:
– Отлично. Осталось Жанну называть Олей, и тогда мы окунемся в «Седую ночь-2»…
– Юрий хочет сказать, что кто-то войдет сюда, – устало проговорила Жанна. – Но лично я не верю в это. Те, кто нас тут держит, скорее всего, включат сирену. А может, ничего не сделают, вдруг они как раз и добиваются, чтобы мы перебили друг друга? У них много рычагов воздействия против неповиновения. Нас могут перестать кормить. Менять туалет или еще что-нибудь.
– Я тоже думаю, что у них есть способ устранить любую нештатную ситуацию, – медленно произнес Рэд, отходя от стекла. – Человек, который собрал нас всех здесь, словно тараканов в банке, наверняка предусмотрел все.
Как только часы показали без четверти восемь, люк наверху вновь открылся и вниз начало спускаться чистое ведро. С каменным выражением лица Юрий повесил на карабин заполненное, и трос послушно заскользил вверх.
Следующие пять минут прошли в тягостном молчании, пока на экране вновь не вспыхнула знакомая картинка – сияющая физиономия Ах.
– Всем привет! – поздоровалась она, пританцовывая. На ней было все то же платье в горошек, только вместо мячика на этот раз она держала в руках скакалку, через которую тут же начала прыгать. – Как вам первый день? Что-то не вижу блеска в ваших глазах. Юрий, если вам жарко, вы можете вообще раздеться, никто вас не осудит. Рэд, вы выглядите каким-то угрюмым! Жанна, а вот вам нужно кушать. Одного молока на вас двоих не хватит.
Жанна подняла безучастный взгляд на экран.
– Я хочу домой, – только и сказала она.
Ах, не переставая скакать, повернулась к ним спиной. Ее рыжие спутанные космы плясали в такт неуклюжим прыжкам.
– Я тоже хочу домой, – сварливым голосом отозвалась она. – Думаете, мне приятно видеть ваши недовольные рожи? Вы, кстати, все неважно выглядите. Самые настоящие хлюпики, а всего-то просидели тут сутки. Интересно посмотреть на вашу реакцию, если я вам скажу, что наш режим рассчитан на три года… Как вам такое?
Она прекратила подпрыгивать. Скакалка последний раз просвистела под ее короткими ножками и повисла в руке, будто дохлый червь. Девочка повернулась, ее небесно-голубые глаза стали разглядывать измученную четверку с какой-то веселой беспечностью, и почему-то это пугало вынужденных зрителей больше всего.
Рэд решительно шагнул вперед, его худое лицо пылало гневом:
– Послушай, ты… маленькая говнючка! Хватит издеваться, всему есть предел! Или вам, кто управляет этой интерактивной девчонкой, доставляет радость наблюдать за нашими мучениями?!
– Аха-ха, – нараспев проговорила девочка, она лениво помахивала скакалкой, будто плеткой. – В твоем фильме два упоротых садиста издевались над несчастной женщиной всю ночь. Выбивали зубы, резали ножом, прижигали соски… Вот это можно назвать мучениями. А здесь вы просто сидите и наслаждаетесь кино. Да, фильмец не высшего класса, прямо скажем, дерьмецо. Но уж что сняли. Да, фильм вы смотрите один и тот же, но это мелочи. Разве это мучения?! – Она фыркнула и презрительно выпятила нижнюю губу. – Сегодня для вас будет одно задание, – сказала она, хлестнув скакалкой об пол. Раздался сухой щелчок, словно далекий выстрел. – Посмотрим, как вы с ним справитесь.
Юрий хотел что-то сказать, но передумал. Ему показалось, что воздух в помещении застыл, превратившись в некий громадный плотный ком. Легкие интенсивно сокращались, но необходимой дозы кислорода не получали, и с каждым вдохом дышать становилось все труднее.
Жанна глубоко вдохнула, ее измученное лицо покрылось крупными каплями пота.
– Что это?.. – тихо проговорила она.
Алексей закашлялся. Пространство стремительно нагревалось и, подрагивая, словно марево, будто густело буквально на глазах. Банкир сделал несколько неуверенных шагов, коснулся стенки пальцами и тут же отпрянул, как ужаленный.
– Она горячая! – взвизгнул он, потирая руку. – Комната нагревается!
Жанна, которая все это время оставалась без туфель, испуганно подобрала ноги.
Юрий нагнулся, трогая пол. Когда он выпрямился, в глазах его металась паника.
– Мы изжаримся тут, как в духовке, – пробормотал он. Его лихорадочный взгляд прочертил стены и потолок. Ему почудилось или они действительно слегка вибрировали?!
Рэд хрипло дышал, неровное дыхание с шумом вырывалось из приоткрытого рта. Судорожным движением он сорвал бабочку с шеи, полетели оторванные пуговицы и со звоном стали отскакивать от пола.
Ах продолжала прыгать, хитро поглядывая на «зрителей», скакалка в ее руках быстро мелькала, от нее буквально рябило в глазах.
– Прекратите! – выкрикнула Жанна. Перед глазами все плыло, ее мутило, желудок, казалось, скрутило в узел. Она чувствовала, что еще немного, и она рухнет в обморок. С каждым вдохом ей чудилось, что в ее глотку запихивают горячую вату. Ребенок завозился внутри, он словно с беспокойством вопрошал маму, что случилось, и она крепко обхватила большой живот. Он был тугим, как барабан.
– Что-то здесь жарковато, не находите? – осведомилась Ах. – Прямо как в бане.
– Довольно! – задыхающимся голосом прокричал Алексей. Глаза его выпучились, рыхлое лицо налилось кровью. – Пожалуйста, остановитесь!
Он подбежал к пуленепробиваемому стеклу и замолотил по нему кулаками. В отличие от быстро нагревающихся стен, прозрачная преграда, отделяющая экран от «зрителей», была единственным, что оставалось прохладным в «кинотеатре».
Между тем свинцово-матовые стены изменили цвет – теперь они потемнели, и кое-где проступили угрожающе-лиловые пятна, как неоперабельные опухоли. «Кинотеатр» словно дышал раскаленным жаром и с чудовищной неотвратимостью нагревался все больше и больше. Четверо узников, оказавшихся в ловушке, медленно запекались в нем, как в гигантской духовке. Невыносимая духота, казалось, плавила мозг, превращая его в бесформенное желе.
– Эй, Рэд! – позвала Ах. – Как у тебя с сердцем? В прессе как-то писали, что у тебя микроинфаркт был и тебе стент зафигачили… Не душно, многоуважаемый Рэд Локко?
В ответ режиссер лишь что-то нечленораздельно прохрипел, вяло шевельнув рукой, – он был на грани потери сознания. Его лицо напоминало исхудавшую лисью морду, глаза закатились, обнажив выпуклые белки.
– Остановите все это! – завопила Жанна. Ее летний сарафан, пропитанный потом, прилип к телу горячей влажной простыней. В висках ухало, сердце билось подстреленной куропаткой. – Мы заживо сваримся здесь, разве вы не видите?!
Ах нахохлилась, исподлобья глядя на охваченную ужасом женщину.
– Пусть Рэд извинится, – потребовала она, прекратив скакать.
Локко непонимающе смотрел на мультяшную девчушку, не в силах вымолвить и слово.
К нему подскочил Юрий.
– Извиняйся, – приказал он, затормошив Рэда. – Проси у этой малявки прощения, или я сломаю тебе нос, приятель. Никто из нас не хочет быть зажаренным в этой печке!
Голова режиссера беспомощно болталась из стороны в сторону, казалось, от него волнами исходит страх.
– Я… – Рэд беспомощно шмыгнул носом. – Я не хотел… Простите меня…
Ах прищурилась.
– Я не слышу, – капризным тоном произнесла она и топнула ножкой.
– Прости меня! – с отчаянием выкрикнул Рэд. – Я был не прав!
Ах с великодушным видом кивнула:
– Ладно, принято. Я тоже не садистка какая-нибудь. Пусть ваш заднеприводной режиссер еще поживет. Может, идея новая для фильма придет. Только запомни, Рэд Локко. Когда-то моя покойная мама меня учила: «Прежде чем пукнуть, убедись, что хочешь какать». Держи себя в руках. Это, кстати, касается всех.
На некоторое время все четверо застыли, лишь двигавшиеся грудные клетки говорили о том, что пленники еще живы.
– Заднеприводной? – задумчиво повторил Юрий. Он внимательно оглядел Рэда с головы до ног: – Что бы это значило, Витя?
– Вы полагаете, что здесь вас мучают, – раздался голос Ах, он звучал ровно и уверенно, как голос преподавателя, читающего студентам лекцию. – А теперь представьте, что у вас нет ведра для туалета. Пара дней – и вы задохнетесь от вони. У вас нет сидений – вместо них вы смотрите кино, стоя на коленях… причем на полу рассыпан горох. Или ржавые гайки. А может, даже стекло. А вместо суперзахватывающего фильма «Седая ночь» вам пришлось бы наблюдать, как пытают ваших родных и близких.
Комната медленно остывала. С едва слышным гудением заработала вытяжка, и пышущий жаром туман начал рассеиваться. Постепенно стены приняли свой привычный вид, и дышать стало намного свободней.
– Что молчишь, Рэд? – наседала Ах. – Нечего возразить, педик?
Алексей смущенно кашлянул.
– Если мне не изменяет память, Рэд Локко примерный семьянин. И у него есть жена, – сказал он, но Ах и бровью не повела.
– Ну и что? Есть слово «надо», а есть «хочется». Жена у Рэда для публики, а мальчики для удовольствия. Он живет в России, поэтому и играет в шпионов. Это на загнивающем Западе всякие лесбиянки с педиками официально женятся, а у нас все еще по углам прячутся. Да, Рэд? А может, ты просто нормальной письки не видел? Хочешь, покажу?
Лицо Рэда пошло пятнами, и Ах подмигнула:
– Не стесняйся, никто никуда не заявит, все строго между нами. А вы, Жанна, можете отвернуться.
С этими словами девочка бросила скакалку на пол и на мгновение задрала свое короткое платьице. На секунду мелькнули белые трусики.
– Может, хватит уже? – Жанне стоило неимоверных усилий, чтобы не закричать. Вид кривляющейся хулиганки уже вызывал у нее тупую сверлящую боль в затылке.
– Ну хорошо, – кивнула Ах, разглаживая своими короткими пальчиками несуществующие складки на платье. – Пришло время вопросов. Уверена, вы наверняка подготовились, да?
Ответом было гробовое молчание, но «менеджера» это ничуть не смутило.
– Начнем с Жанны, – сказала она. – Поскольку в прошлый раз она была последней, кто задал вопрос.
Жанна посмотрела на экран расфокусированным взглядом. Ее некогда красивые и пышные волосы превратились в сальные космы, которые закрывали ее лицо, и она то и дело усталым движением отбрасывала их назад. Ее губы беззвучно зашевелились, словно у картинки на телевизоре, где полностью выключили звук.
– Смелее, Жанна! – подбодрила женщину Ах.
– Я должна скоро родить, – наконец послышался дрожащий голос пленницы. – Проявите снисхождение… Мой ребенок… он не выживет здесь. Пожалуйста, дайте нам уйти. Мне и моему сыну.
На веснушчатом личике Ах заиграла сочувственная улыбка:
– Да-да, я все понимаю, Жанна. Но правила есть правила. Задавай вопрос, или очередь перейдет к другому.
Жанна как-то болезненно вздохнула:
– Зачем вы держите нас здесь?
Ах поджала губы и почесала коленку.
– Чтобы восстановилась справедливость, милая, – последовал ответ. – Видишь ли, в этом мире должен быть баланс – если где-то убавилось, в другом месте прибавилось. Если кто-то накосячил, отвечать рано или поздно придется. Согласна?
Жанна приподнялась с сиденья, в глазах ее проскользнули злые искорки.
– Так в чем же наша вина? – спросила она, стараясь не сорваться на крик.
Ах издевательски улыбнулась:
– А вот это уже второй вопрос. Время для него еще не пришло. Ну, кто следующий?
Алексей, до этого будто находившийся в каком-то наркотическом ступоре, вдруг весь как-то подобрался и взметнул руку вверх, как школьник на уроке:
– Что мы должны сделать, чтобы вы отпустили нас?
Лицо Ах оставалось абсолютно спокойным и ровным, словно лист бумаги с нарисованными глазами, носом и ртом.
– Всему свое время, – отозвалась девочка. – Оно придет, и вы узнаете.
Плечи Алексея понуро опустились.
«Похоже, он ожидал совершенно иного ответа», – подумал Есин.
Он уловил вопросительный взгляд Ах, направленный на него.
– Хм… Можешь заменить пиво водкой? – как ни в чем не бывало спросил Юрий. – Думаю, граммов двести меня устроит.
Ах залилась звонким смехом.
– Мне нравится нестандартный подход к ситуации, – заявила она, закончив смеяться. – И хотя это больше смахивает на просьбу, чем на вопрос, я думаю, мы обмен организуем. По крайней мере, это желание выполнить легче, чем просьбу Жанны.
– У меня тоже есть вопрос, – раздался скрипучий голос Рэда. После того как жаркий воздух улетучился, пожилой режиссер, отдышавшись, немного пришел в себя и теперь с нескрываемым гневом смотрел на мультяшную девчонку.
Ах показала ему фигу.
– Хрен тебе, старикашка, – нараспев проговорила она. – Ты получаешь бан за свое поведение. В следующий раз будешь вежливей.
Рэд стиснул зубы, молча проглотив обиду.
Ах подняла скакалку и принялась ее вращать над головой, словно боевую пращу. Она приоткрыла рот, откуда неожиданно показались кривые желтые клыки. Глаза «менеджера» превратились в угрожающие щелки, из них заструился дым.
– Бог дал вам всем мозги, – низким, утробным голосом заговорила девочка. Скакалка с силой щелкнула в воздухе, и от этого резкого звука, похожего на выстрел, Жанна вздрогнула.
– Каждое действие влечет последствия, – продолжала Ах.
Щелк!
– Думайте, прежде чем открывать рот. Думайте, прежде чем сделать какой-то шаг.
Щелк, щелк!
Рэд в оцепенении смотрел, как неуклюжая девчушка со смешными бантами прямо на глазах превращалась в монстра. Рыжие волосы превратились в косматую седую гриву, глаза глубоко запали, став черными дырами с рваными краями, изо рта выполз раздвоенный язык.
– Подумайте… сто раз… стоит ли что-то делать… если это… принесет кому-то горе! – проревело существо, и через секунду оно, крутанувшись на пятке, вновь предстало в образе умильной девочки с веснушками. Ни седых волос, ни клыков, ни раздвоенного языка. – Как я уже говорила, вас ждет одно задание, – сказала она. – Скажем так, это в некотором роде предложение для вас. Если вы внимательно смотрели фильм, то должны были обязательно заметить один нюанс. Его не было в оригинале. Тому, кто заметит несостыковку, будет приз.
– Нет здесь никаких различий, – хмуро сказал Рэд. – Я знаю свои картины наизусть.
Ах с укором посмотрела на режиссера:
– Если бы это было так, задания бы не было. Возможно, вы невнимательны или у вас начался маразм – это ваши проблемы. В общем, у вас есть ровно сутки. До встречи завтра в девятнадцать пятьдесят! Ну а сейчас мы возвращаемся к нашему распорядку дня! Уважаемые зрители, вас ожидает занимательное кино! Встречайте: «Седая ночь»!
Закончив свою речь, Ах поклонилась, и в тот же миг на экране снова замерцали знакомые до тошноты кадры.
Как только интерактивная кукла исчезла, нервы у Жанны, до последнего момента подрагивающие, словно тоненькие струны, все же лопнули. Силы покинули беременную женщину, и она зарыдала. Но как только она опустила голову, отведя взор от экрана, включилась сирена.
– Смотрите фильм. Пожалуйста, – сдавленно произнес Алексей. – Нам нужно всего… переждать шесть сеансов. Всего… шесть часов.
Он умолк, словно испугавшись собственных слов, половину из которых заглушили скрежещущие до дрожи звуки сирены.
– Оставь ее в покое, – Юрий внезапно занял сторону Жанны. – Пусть поплачет. Пару минут ничего не изменят.
Он смотрел на застывший экран – во время сирены фильм всегда ставился на паузу – и чувствовал, как на его потном, небритом лице расплывается улыбка. Дикая, ненормальная улыбка, в которой уже не было ничего человеческого.
– Шесть часов, говоришь? – прокудахтал Есин, давясь от безумного смеха, распиравшего его. – Всего какие-то шесть часов, черт возьми!
Жанна подняла голову, мокрые глаза блестели сквозь пряди грязных волос. Поясницу словно хлыстом стегала жгучая боль, от постоянного сидения ныли мышцы бедер, огромный живот сводило судорогой, но внутри (и это вызывало у нее панический страх) почему-то подозрительно тихо. Дима уснул? Дима устал? Или просто решил вести себя спокойно, пока мама не придет в себя?!
Жанна всхлипнула. Отогнав от себя мрачные мысли, она стеклянным взором уставилась на экран. Сирена тут же утихла. Кино продолжалось.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие третье

Черный как ночь «Мицубиси» ровно катил по пустынной трассе. Дождь постепенно затихал, порывистый ветер стремительно разгонял тучи, небрежно расшвыривая сизые клочья по темному небу.
– Поставь «Cannibal Сorpse», – попросил Карпыч. – Я с собой диск взял, он в бардачке. «Overkill» классная банда, но слегка утомил.
Фил открыл бардачок и, пошарив рукой, извлек из него диск в коробочке с кривой трещиной наискосок. Через минуту в машине загремел ошеломляющий двойной бас и взрывные аккорды электрогитары, преобразованные мощным дисторшеном в яростные звуки из преисподней. Эту адскую мешанину, словно ржавый нож, прорезал грубый, звериный рык, мало напоминающий человеческий голос.
– Мощная тема, – удовлетворенно кивнул Фил. – Как альбом называется? – он взглянул на пустой бокс с трещиной. – У тебя обложки нет.
– «Butchered at вirth», – ответил Карпыч. – Ты английский учил, как переводится? Убитый на дне рождения?
– Нет. Зарезанный или замученный при родах.
Карпыч издал губами всасывающий звук.
– Эта ведьма мне бампер сломала. Еще фара разбита. Отец мне за это яйца оторвет.
– Херня. Скажешь, лиса выскочила.
– Ага, лиса. От лисы таких вмятин не бывает.
Фил приложился к бутылке.
– Ты и твой папаша – меркантильные жлобы. Подумаешь, чуток тачку помяло.
Карпыч прерывисто вздохнул и на мгновение выпустил руль из рук. Машину повело вправо, колеса яростно зашуршали по гравию, которым была засыпана обочина.
– Эй, эй! – возмущенно крикнул Фил. – Хватит с нас одного старого пугала! Еще и нас хочешь угробить?!
– Все под контролем! – возбужденно воскликнул Карпыч. – Не бзди, Филыч!
– Не бздеть будем, когда все закончим. Вот скинем в озеро эту калошу, тогда и посмеяться можно.
Карпыч умолк. Казалось, он напрочь забыл о том, что в багажнике машины его отца в данный момент находится пожилая женщина, которую они вместе с приятелем собирались утопить.
– В машине останутся следы крови, – озабоченно сказал он.
Фил громко чихнул и вытер нос.
– Отгонишь в сервис. Скажешь, мясо для шашлыка потекло, – сказал он и добавил: – После этих колес всегда чихать хочется, хе-хе. Единственная побочка. Кстати, она сказала о каких-то лекарствах для Оленьки.
– Оленьки? – Карпыч наморщил лоб, словно пытаясь сдвинуть с места мозговые шарниры, которые уже порядком закисли от застоя. – Кто это?
Фил прыснул от смеха.
– Твоя сестра, придурок, – с серьезным видом ответил он.
Карпыч захихикал, принимая шутку.
– Весело, да. Но у меня нет сестры. Я хотел брата, Фил. А у матери после меня было три выкидыша. – Он хотел сказать еще что-то, но вместо этого тоже чихнул.
– Смотри, не зарази меня триппером, – кривляясь, сказал Фил, демонстративно отстраняясь в сторону, и эти действия вызвали новый взрыв визгливого смеха.
– Грустно, что Кролик нас подставил с вечеринкой, – сказал Карпыч.
– Да. На него нельзя положиться.
– Че делать-то будем? У меня зависнем? – Он забрал у Фила бутылку с остатками рома и одним махом допил их.
– Ну, так как?
Фил покачал головой.
– Эврика, – заявил он, и в глазах его заплясали безумные огоньки. – У меня идея! Ну-ка, остановись.
– Зачем? – удивился Карпыч.
– Затем, что надо.
Тормоза надсадно завизжали, и автомобиль встал как вкопанный.
– Подними крышку багажника, – приказал Фил, и Карпыч щелкнул кнопкой.
Оставив двери открытыми, они вышли наружу. И тут же услышали протяжный стон, доносящийся из недр машины.
– Ой, погибаю, – всхлипывала старуха, когда над ней склонились два лица. – Помогите, родненькие! Не мучьте, Христом Богом прошу! Помогите!
Она зашевелилась, вытягивая сломанную руку. Растопыренные пальцы, измазанные кровью, смахивали на когти старой птицы. Раненая тяжело дышала, с хрипом и клекотом, словно прохудившийся агрегат, который работал на пределе своих возможностей.
– Вы где живете, бабушка? – с наигранным сочувствием спросил Фил.
– Помогите, сынки… – будто не слыша вопроса, снова заскулила пожилая женщина.
– Где живете? Вы здешняя?
Старческие глаза, поблескивая в сумерках, испуганно моргали.
– Село Воропаево… – наконец разлепила она губы. – Улица Трудовая… Крайний дом, у колонки… Сынок, не дай помереть… Оленька там одна… Внученька…
– Она мне всю тачку уделала, – сказал Карпыч, с брезгливостью глядя на кляксы и разводы крови, которой была запятнана вся внутренняя поверхность крышки багажника. – Еще и обоссалась. Тьфу!
– Вас только двое? – громко и членораздельно спросил Фил у раненой. – Кто еще с вами живет в доме?
Ответом был глухой стон.
– Значит, больше никого, – подвел итог Фил. – Село Воропаево… Кажется, мы проезжали его минут двадцать назад?
Карпыч посмотрел на мокрую ленту дороги.
– Было дело. А что ты забыл в этом болоте?
Фил захлопнул багажник, при этом прищемив пальцы здоровой руки старухи, и она заголосила от боли.
– Что ты задумал? – не отставал Карпыч. Чихнув, он требовательно смотрел на друга.
– Вечеринка у Кролика все равно накрылась, – рассудительно сказал тот. – Почему бы не провести время у Оленьки?
Несколько секунд Карпыч непонимающе таращился на Фила, затем уголки его рта поползли к ушам.
– Почему бы и нет? – сказал он, и глаза его зажглись маслянистым блеском.
– Только номер сними, – вдруг сказал Фил и чихнул. – Так, на всякий случай.
Они весело засмеялись. Из багажника продолжали раздаваться жалобные крики.
Через пять минут автомобиль снова тронулся в путь.

* * *

Этой ночью Юрию тоже приснился сон. Это было особенно удивительно, если принять во внимание, что последний раз он видел сны в студенческие годы. И прекратились сновидения примерно после того, как закончились съемки «Седой ночи».
Он словно вернулся на двадцать лет назад. Поздний вечер выходного дня, они с Аллой – его ныне покойной женой – сидят в гостиной и, смакуя виски со льдом, курят кальян. Дочка давно спит, по телевизору идет какая-то комедия, им тепло и уютно, в их отношениях царит идиллия, и они счастливы.
Неожиданно картинка на экране замирает, и жена озабоченно спрашивает:
«Я забыла тебе сказать. Пока ты принимал душ, тебе звонил твой приятель. Как там его… Карпыч».
Юрий натянуто улыбается, вдыхая густой дым с ароматом вишни с манго.
«У меня нет друга с таким именем».
Но жена непреклонна:
«Нет, есть. Он так представился».
Улыбка на его лице тускнеет, но он все еще пытается сохранить маску благодушия.
«Это какая-то ошибка», – пытается он возразить.
Алла делает крошечный глоточек, глаза бутылочного цвета смотрят прямо на него.
«Никакой ошибки нет. У тебя есть друг Карпыч, и сейчас вы поедете на какую-то вечеринку. Он заедет за тобой на машине».
Юрий вздрагивает, от неловкого движения руки его бокал с тихим стуком падает на ковер. Полурастаявшие кубики льда закатываются под диван, на котором они так уютно расположились.
«Карпыч. Он ждет тебя», – настаивает жена.
Есин беспомощно смотрит на застывший экран телевизора, и ему кажется, что мутная тень на нем обретает черты бледного лица, искаженного в диком крике. Он хочет сказать, что да, среди его знакомых есть один парень – Алексей, но его кличка вовсе не Карпыч, потому что Карпыч – это вымышленное имя одного гребаного садиста и убийцы из фильма Рэда Локко. Алексей же лишь сыграл роль этого чертового Карпыча. Юрий хочет пояснить, что фильм этот – полнейшее дерьмо, шлак, который даже и фильмом-то не достоин называться, и снимался он двадцать пять лет назад. Он также хочет добавить, что в этой чудесный вечер он не планировал ехать ни на какие вечеринки, потому что у него есть семья.
Все это он хочет сказать, но слова застревают в глотке, будто некая липкая масса, и все, на что его хватает, – лишь прерывисто вздыхать, издавая какое-то бессвязное мычание.
Неожиданно во всем доме гаснет свет, и Алла тревожно ойкает.
«Я принесу свечи», – успокаивает Юрий и быстрым шагом уходит на кухню.
Когда он возвращается, за окном слышится автомобильный гудок.
«Карпыч. Он ждет тебя», – хихикает Алла.
Юрию не по себе, когда он слышит голос жены. Какой-то он странный, нечеловеческий. Словно принадлежит не Алле, а злобно ухмыляющемуся троллю.
Он зажигает свечу и ставит ее на стол. Снова раздается нетерпеливый гудок, потом еще и еще. Тот, кто снаружи, явно не намерен ждать.
Алла молчит, скукожившись на диване, и Юрию почему-то становится жутковато от ее позы – он даже не решается посветить свечкой в ее сторону, чтобы убедиться, все ли с ней в порядке.
Загорается экран телевизора, и он машинально смотрит в сторону источника звука. Странно, включился только телевизор, все остальное погружено во тьму. Он видит черный «Мицубиси», несущийся по ночной трассе как предвестник смерти, и пригибается, словно от удара плетью.
«Алла?» – осторожно говорит Юрий, стараясь больше не смотреть на экран, который притягивал его взор словно магнитом. Потому что он знает, что там показывают.
«Если ты не хочешь ехать на вечеринку, тогда иди и разбуди нашу дочь, – слышится знакомый голос, от которого у Юрия начинают шевелиться волосы на голове. – Кристина очень хотела посмотреть „Седую ночь“. Поспеши, милый. Аха-ха».
Трясущейся рукой Юрий поднимает свечу и кричит не своим голосом. Вместо супруги перед ним на диване та самая мультяшная Ах, в своем неизменном платье в горошек. Девочка раздвигает спутанные пряди рыжих волос, и Юрий обмирает от ужаса – перед ним оскаленный череп, и в бездонных глазницах он видит бушующее пламя, словно внутри этого создания полыхает пожар.
«Ты не забыл, что вы сделали на съемках?! – сварливым голосом спрашивает Ах. – Ты помнишь?! Ты помнишь?!!»
Ее голос переходит в пронзительный визг, бьющий по барабанным перепонкам, и Юрий, позабыв обо всем на свете, тоже кричит, он кричит, мысленно призывая себя проснуться как можно быстрее и избавиться от этого кошмара…

* * *

Близилось время ужина. До окончания очередного показа «Седой ночи» оставалось восемь минут, когда Жанне сделалось дурно и она потеряла сознание. Очевидно, что рано или поздно это должно было случиться, чему способствовали спертый плотный воздух, пропитанный дикой мешаниной запахов застоялого пота, нечистот из ведра и кисловатого пива; бесконечные кадры чудовищных истязаний и пыток, колоссальный стресс, чувство голода, плюс ее предродовое состояние. В глазах Жанны вдруг потемнело, по телу пробежала мелкая дрожь, она обмякла, словно разделанная тушка, из которой вынули все кости, и тихо сползла по стулу вниз.
Не успело ее лицо коснуться стальной поверхности пола, как картинка на экране застопорилась, после чего проснулась сирена.
Юрий улыбался улыбкой мертвеца, не сводя немигающего взгляда с поставленного на паузу кадра. На нем было запечатлено его собственное ухмыляющееся лицо, лицо Фила, жестокого насильника, садиста и убийцы. Скрежет сирены безжалостно истязал мозг, и он инстинктивно закрыл руками уши, хотя это слабо помогало.
Алексей вскочил с места. Расстегнутая рубашка с темными пятнами пота под мышками выглядела засаленной и изжеванной, волосатое бледное пузо подрагивало, как тающий холодец. Волосы взъерошены, а выпученные свинячьи глазки на заметно похудевшем лице полыхали яростью. От учтивости и вежливых манер банкира не осталось и следа. Он кинулся к неподвижно лежащей Жанне.
– Вставай! – заорал он, тщетно пытаясь перекричать сирену. – Приходи в себя, черт тебя подери! Я не собираюсь слушать это дерьмо только потому, что тебе стало нехорошо!
Видя, что слова на женщину не действуют, Балашов затормошил ее.
Юрий медленно поднялся с места. Голова слегка кружилась, перед воспаленными глазами, словно горячие искры, то и дело вспыхивали кадры «Седой ночи», от которой его уже не просто тошнило, а выворачивало наизнанку.
– Давай, Карпыч, – проскрипел он. – Врежь ей! Иначе она не проснется.
Вряд ли этот совет, заглушаемый дребезжащим визгом сирены, был услышан Алексеем, но банкир сделал именно то, что прозвучало из уст Юрия, – отвесил Жанне пощечину. На бледной щеке женщины проступило розовое пятно.
– Перестаньте, – усталым голосом произнес Рэд. Его седые волосы, похожие на клочья паутины, растрепались, сделав его похожим на ведьму.
Поднявшись со своего места, режиссер приблизился к Алексею, который к тому времени успел еще раз ударить Жанну.
– Остановитесь! – гаркнул Рэд, перехватив запястье Алексея. – Не уподобляйтесь тому, роль кого вы играли!
Юрий ухмыльнулся, показывая крепкие желтые зубы:
– Неужели ты не понял, что от нас именно этого хотят? Чтобы мы оказались именно такими, какими ты нас изобразил в кино?!
– Не трогай ее, – повторил Рэд. – Она ни в чем не виновата.
– Отвали, старик, – тяжело дыша, огрызнулся Алексей. – Или я суну твою голову вон в то ведро с дерьмом!
– Угомонитесь! – сказал Рэд. – Разве будет лучше, если мы перегрызем здесь друг другу глотки?
– Вдруг она сдохла?! – закричал Алексей, теряя остатки самообладания. – Тогда вместо кино мы сутками будем слушать сирену! У меня аллергия на эту дрянь!
К ним подошел Юрий. Присев на корточки, он потрогал вену на шее женщины и поднял голову:
– Она жива, просто в обмороке. Оставьте ее. Кстати, для разнообразия можно послушать и сирену. Тем более осталось две минуты до конца фильма.
Алексей выпятил нижнюю губу, словно обиженный ребенок, которому не купили понравившуюся игрушку.
– Я не могу слушать эту херню, – уныло сказал Балашов.
– А я устал смотреть херню по телевизору, – в свою очередь заявил Юрий.
– Ты только что ел ногу сваренного младенца. Там ты не выглядел усталым, Фил.
– Пошел ты, Карпыч, – сплюнул Юрий. Слюна вязким комком застыла на полу, и он размазал ее подошвой туфли. – Это кино. Рэд прав. Не будем превращаться в скотов. Правильно, Рэд?
Режиссер предпочел промолчать, а в памяти Юрия мелькнули образы ночного кошмара – жуткое существо на диване, мерзко каркающее: «Ты помнишь, что вы сделали?! Помнишь?!..»
Алексей грязно выругался. Затем, заткнув уши ладонями, он грузно шлепнулся в угол и молча уставился прямо перед собой.
Ровно в семь вечера сирена умолкла и вверху зашуршал трос, на котором спускался ужин. Юрий, соблюдая все предосторожности (он все еще помнил жгучий удар током, от которого на ладони до сих пор краснел безобразный ожог), отцепил пакеты от крючка, и доставочный «лифт» снова поднялся вверх. Люк на потолке бесшумно закрылся.
– Сколько мы так протянем? – тихо спросил Рэд, покосившись на свою порцию. – Неделю? Две?
– Человеческий организм весьма вынослив, – отозвался Юрий. – Ого! Молодец девка, держит слово!
С величайшей осторожностью он вынул из пакета пластиковый стаканчик с крышкой, в который обычно наливают кофе «с собой». Сорвав крышку, Юрий жадно принюхался.
– Водка? – без особого интереса поинтересовался Алексей.
Есин кивнул.
– Эх, сейчас бы черный хлебушек и селедочку с лучком, – мечтательно произнес он. Вздохнув, он залпом осушил стаканчик.
– Зря вы выпили, – вдруг сказал Рэд.
– Тебе-то что?
– Во-первых, спиртное могло бы нам пригодиться для дезинфекции – мало ли, что дальше будет происходить. Во-вторых, после водки вам захочется пить. А кроме пива и молока, тут ничего нет, и завтрак только в пять утра… Впрочем, это уже ваши трудности.
– Мы все сдохнем здесь, – сквозь зубы проговорил Алексей. Резким ударом ноги он опрокинул ведерко с попкорном, и раздувшиеся белесые зерна кукурузы рассыпались по полу. Одно из них почти коснулось указательного пальца Жанны, которая так и лежала без чувств.
– Не будь таким пессимистом, Карпыч, – сказал Юрий. Он сел напротив банкира. – Если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней. Сечешь?
– Да иди ты, – пробурчал Алексей.
– Девчонка говорила о каком-то отличии в фильме. Которого нет в оригинале, – напомнил Рэд. Он вяло грыз попкорн, полубезумный взгляд режиссера блуждал по стенам «кинотеатра», изредка останавливаясь на погасшем экране. – Кто-нибудь что-то заметил? Какую-либо несостыковку? Клянусь, я следил за каждым кадром, но ничего не заметил. Фильм как фильм. Я ведь знаю его наизусть, чуть ли не посекундно!
Юрий пожал плечами и сказал:
– Эта сучка упомянула, что должна восторжествовать справедливость. Помните? Может, мы должны покаяться в собственных грехах? Ваши мнения?
Алексей потянулся к пиву и жадными глотками выпил почти весь стакан, оставив лишь на донышке.
– Я знаю, в чем дело, – произнес он. – От нас хотят повторения фильма. Чтобы все произошло снова, только в реале! Обратите внимание, все подстроено так, что в нашей компании оказалась беременная Жанна! Или, думаете, это совпадение?!
Никто ничего не ответил.
– Я переживаю за Жанну, – после минутной паузы тихо сказал Рэд. – Она вот-вот должна родить. Что мы тогда будем делать?
Юрий покачал головой, глаза его холодно сощурились:
– В твоем фильме ребенок родился сам?
– Нет, – протянул Рэд, пытаясь понять, куда тот клонит. – Ты хочешь сказать…
– Все знают, что было в фильме, – перебил режиссера Алексей. – Мы с Филом вырвали его из женщины.
Несколько секунд он с мрачным видом смотрел на рассыпанный попкорн, затем вздохнул и принялся собирать его обратно в ведерко.

Экран загорелся вновь ровно по расписанию. Ах, мурлыча под нос какую-то песенку, на этот раз была на трехколесном велосипеде.
– Мне кажется, мы все давно сошли с ума, – промямлил Рэд, наблюдая за девочкой. – Или умерли.
– Нет, дружище, – сказал Юрий. – Я начинаю понимать, что право умереть в этих стенах еще нужно заслужить.
– Привет, – подмигнув, поздоровалась Ах. – А что это с вашей подругой? Почему она на полу?
– Потому что она лежит, – в тон ей ответил Юрий. – Неужели непонятно?
Но Ах, судя по всему, сарказм мужчины не оценила.
– Она умерла?
– Разве это не видно на ваших мониторах? – вместо ответа спросил Алексей. Собрав все до одного раздутые зерна кукурузы обратно в ведерко, он принялся их жевать.
Ах слезла с велосипеда и с сосредоточенным выражением лица почесала попу.
– От этого велика трусы постоянно в задницу залезают, – пожаловалась она, поправляя платье. – У вас такое бывало? Ну вот. Просила Оха купить мне шорты, а он: «Какие шорты, Ах? Ведь нам надо кормить гостей». Вот так, все деньги вам на попкорн и пиво уходят… А я в обносках хожу. – Девочка снова взглянула на бесчувственное тело Жанны. – Если она умерла, вам спустят пилу. Вы ее распилите и положите в ведро, потому что целиком такая тетя в дырку не пройдет. Аха-ха.
– Распилить? – ошарашенно переспросил Рэд. У него был такой вид, словно его огрели лопатой по затылку.
Ах кивнула.
– Нельзя, чтобы тело разлагалось, – авторитетно заметила она. – Дышать трупным ядом вредно. У вас и так, как я погляжу, душновато.
Юрий метнул взор в сторону загаженного ведра, из которого несло фекалиями, и с трудом сдержался от едкой реплики.
– Маленькая сука, – чуть слышно проговорил он.
– Спокойно, Фил… то есть Юрий, – шепнул Рэд. – Не оскорбляй ее. С меня хватит прошлой бани. В этот раз, если она рассердится, мой моторчик может не выдержать.
– Приведите ее в чувство, – велела девочка.
Мужчины обменялись взглядами, и после короткой паузы Юрий поднялся с пола. И сразу почувствовал приятную легкость в голове – водка, учитывая отсутствие нормальной закуски, быстро ударила в голову.
Он склонился над Жанной, пристально вглядываясь в побледневшее лицо женщины.
– Солнце, приходи в себя, – сказал он и сильно ущипнул ее за мочку уха. Затем еще раз, и Жанна вздрогнула. – Иначе нам придется тебя расчленить, как в фильме. Ну?! – повысив голос, сказал он и снова с силой сжал пальцами ухо Жанны.
Она жалобно всхлипнула, веки затрепетали.
– С ней все в порядке! – крикнул Юрий, выпрямляясь.
– Боже мой, – выдохнула Жанна, приподнимая голову. – Мой ребенок…
– Пока еще в тебе, – откликнулся Юрий.
– Вы нашли отличие в фильме от оригинала? – спросила Ах. – В прошлый раз вы получили задание.
Никто не проронил ни слова.
Терпеливо выждав минуту, девочка хмыкнула:
– Вам придется смотреть этот фильм до тех пор, пока не увидите. Сегодня вы посмотрели его двенадцать раз. Ну, почти двенадцать, концовку вам Жанна слегка испортила. Неужели никто ни о чем не догадался?
– Что насчет вопросов? – хмуро спросил Рэд.
Ах сделала реверанс и показала режиссеру розовый язычок. Казалось, она уже не скрывала свое неприязненное отношение к этому долговязому пожилому мужчине с седыми прядями волос.
– Вопросы сегодня вы задавать не будете, – произнесла она.
Рэд прищурился:
– Что, правила изменились?
Ах переступила своими толстыми ножками и протянула:
– Вовсе нет. Просто сегодня такой день – день без, мать его ети, чертовых вопросов. Устраивает?
Рэда это, понятное дело, не устраивало, но и особого желания спорить по этому поводу с Ах у него не было.
– Да и вообще какой смысл в этих вопросах? – продолжала разглагольствовать девочка. – Разве что они заставляют работать ваши киснущие мозги, силясь узнать о своей судьбе. Поверьте, все уже давно решено без вас.
После этой фразы Жанна вздрогнула. Хрипло вздохнув, она села и выпрямила ноги в коленях. Юрий не к месту заметил, что ее гладкие стройные ноги начали покрываться царапинами и грязными разводами.
– Ты сегодня напряженная, Ах, – вдруг сказал Рэд, пристально наблюдающий за «менеджером». – Что-то случилось?
Ах погрозила ему пальчиком.
– Хитрый старик, все видит, – хихикнула она, и лицо ее тут же омрачилось, словно солнце закрыла дождевая туча. – Мы поругались с Ох. Он считает, что я плохо справляюсь с обязанностями менеджера. Поэтому… – она вздохнула, – мы проведем голосование. В нашем кинотеатре внимательно отслеживают реакцию зрителей на качество обслуживания. Вопрос, вынесенный на голосование, таков: кто за смену менеджера? Кто за – поднимите руку. Потом поднимут руки те, кто против. У вас минута на размышление.
Выпалив все это, Ах демонстративно повернулась к пленникам спиной.
Рэд снял очки и нервно протер стекла рукавом своей порядком измочаленной и потерявшей белизну сорочки.
– Итак, поиграем в демократию? – негромко спросил он. – Признаюсь, для меня это неожиданность.
– Я за то, чтобы эта дура убралась отсюда, – шепотом известил Юрий. – Еще пару дней в ее обществе, и я сыграю в ящик.
– Я присоединяюсь, – поддакнул Алексей. – Если есть выбор, нужно рискнуть.
Рэд выглядел озабоченным:
– Помните старое житейское правило? «Берегите начальника, новый может быть хуже предыдущего». По крайней мере, мы знаем, что представляет собой эта рыжая пигалица. А вот кто займет ее место? Жанна, вы что скажете? Важно знать, что думает каждый из нас!
Жанна, до этого момента хранившая молчание, едва заметно пожала плечами:
– Во всяком случае, эта кукла относительно предсказуема.
– Это значит, что ты против? – уточнил Алексей.
Женщина не ответила. Она стала погружаться в полусонное состояние, ее веки тяжело опускались и поднимались, будто прихваченные клеем.
– Значит, два на два, голоса поровну, – подытожил Юрий. – Так голосовать не получится. Нужен перевес хотя бы в один голос.
– Время! – прозвучал голос Ах, и взгляды всех четверых устремились на экран.
– Ваше решение, зрители? – задала вопрос девочка, теребя уголок платья. – Кто за то, чтобы я больше не была вашим менеджером?
Юрий поднял руку первым. После секундного замешательства Алексей последовал его примеру. Ах уперла руки в бока, ее лицо было бесстрастным.
– Еще есть желающие?
Юрий мельком взглянул на Жанну, потом перевел взор на пожилого режиссера. Медленно и тягуче поползли секунды. Внезапно Жанна расправила плечи.
– Есть, – сказала она и подняла руку.
Ах надула губы и шаркнула ножкой:
– Кто против?
Теперь все смотрели на Рэда. Юрий – с холодным безразличием, Алексей – с плохо скрытой неприязнью, взгляд Жанны вообще ничего не выражал.
Правая рука режиссера медленно вытянулась вверх, словно корабельная мачта. Неожиданно по круглому лицу Ах прокатилась слезинка.
– Не ожидала, что ты поддержишь меня, – призналась она.
Локко пожал плечами и опустил руку.
– Не знаю, что тебе светит за результат этих так называемых выборов… – невозмутимо проговорил он. – Но я всегда страшился неизвестности. Тебя, Ах, в конце концов, мы более-менее знаем. Если тебя накажут за то, что мы проголосовали против, то… в общем, я не хотел бы никакого насилия.
На щетинистом лице Юрия появилась волчья ухмылка:
– В это трудно поверить, смотря твои фильмы.
Рэд оставался бесстрастен и спокоен.
– Кино есть кино, реальная жизнь складывается несколько иначе, – сдержанно изрек он.
– И что дальше? – моргнув, с глупым видом спросил Алексей.
– Дальше у вас будет другой менеджер, – ответила девочка. – Ваши голоса лишь подтвердили, что я не справилась с обязанностями. А теперь смотрите фильм и ищите отличия, – закончила она.
Жанна вновь подняла руку:
– Я знаю, чем эта версия отличается от оригинала.
Ах, уже было севшая обратно на велосипед, оживилась:
– Да что ты? И в чем же суть отличия?
– В фильме, то есть… в финальных титрах… было имя, – Жанна говорила сбивчиво и запинаясь, словно растерявшийся студент, которому профессор на экзамене задал вопрос не по теме. – Среди других актеров было имя… Воробьева Ирина. Ее нет среди нас. И в оригинальной версии имя этой женщины не упоминалось.
Ах захлопала в ладоши, но при этом ее лицо оставалось мрачнее тучи.
– Браво, – сказала она, закончив аплодировать. – Свой приз ты получишь перед сном. А сейчас кино. Его никто не отменял. Аха-ха.
И прежде чем кто-то успел опомниться, картинка с Ах исчезла, после чего на экране замелькали кадры «Седой ночи».

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие четвертое

Стрелка наручных часов, по которым мазнул взглядом Фил, замерла на двенадцати ночи.
– …И сказал Тайсон Золушке: «Запомни, Золушка. После двенадцатого удара твоя физиономия превратится в тыкву», – нараспев проговорил он, и Карпыч захрюкал от смеха.
– Я рад, что у тебя хорошее настроение, – кивнул Фил. Он разглядывал свои руки в бледном свете выглянувшей из-за туч луны. Засохшая кровь, которой он измазался, пока затаскивал пожилую женщину в багажник, была похожа на чернила, и от нее пахло медными стружками.
– А вот и Воропаево, – встрепенулся Карпыч. – Как там она сказала?
– Дом у колонки, – ответил Фил и стиснул крепкие пальцы в кулак. – Колонка, колонка… есть колонка музыкальная, а есть колонка в архитектурном ансамбле. Существует колонка в газете. Также есть колонка, из которой набирают воду. Как ты думаешь, какую она имела в виду?
– Братуха…
Фил бросил на приятеля изучающий взгляд.
– У тебя еще остались эти колеса? – спросил Карпыч, словно извиняясь.
– Для тебя ответ положительный, – краем рта улыбнулся тот.
«Мицубиси» съехал с трассы, и машину тут же заболтало на вязких ухабах и выбоинах. Сильный ливень превратил и без того разбитую сельскую дорогу в непроходимую слякотную кашу, но машина упорно продвигалась вперед.
– А мне понравился «Cannibal corpse», – сказал Фил, закуривая. От резкой тряски кончик сигареты никак не хотел окунаться в огонек зажигалки, но Фил был терпелив. Наконец он глубоко затянулся. – Как ты там говорил? «Замученный при родах»?
– Ага. Есть еще неплохой альбом, «Bleeding». Кровотечение то есть. Эти ребята любят тему смерти. Собственно, как и темы пыток, абортов и суицида.
Найти нужный дом не составило большого труда. Село Воропаево состояло из трех улиц, и через несколько минут молодые люди уже выбирались из машины, припаркованной у ржавой водопроводной колонки.
Карпыч брезгливо смотрел на приземистый дом, буквально вросший в землю, который виднелся за покосившимся штакетником, настолько прогнившим, что было непонятно, зачем он вообще нужен.
Они открыли ветхую калитку и поднялись на крыльцо. Раскисшие от сырости ступеньки заскрипели под тяжестью нежданных гостей. Фил постучал в облезлую дверь.
– Будет облом, если ее внучка окажется страшной, – вполголоса сказал Карпыч, но Фил лишь поднес к губам указательный палец и ничего не ответил.
Через мгновение в глубине дома послышались шаги, и женский голос с тревогой спросил:
– Кто там?
Студенты посмотрели друг на друга.
– Извините за поздний визит, – начал Фил. – Вы, случайно, не Оля?
Заскрежетал замок, и старая дверь с усилием отворилась. Темнота мешала разглядеть возникшую перед ними женщину, они видели лишь контуры ее тела и глаза, блестевшие в темноте серебристыми монетами.
– Да, меня зовут Ольга. Что вам нужно? – с легким беспокойством спросила она.
Фил откашлялся и торопливо заговорил:
– Вы живете с бабушкой?
– Да, с бабушкой… С ней что-то случилось? Она должна была уже давно прийти!
– Вы только не пугайтесь. Дело в том, что мы были свидетелями небольшой аварии, – продолжал на ходу выдумывать Фил. – Вашу бабушку на дороге случайно зацепила машина, но вы не переживайте. С ней все в порядке.
Женщина ахнула, покачнувшись.
– Где она?!
– Можно, мы войдем? – вкрадчивым голосом поинтересовался Карпыч, и хозяйка машинально отошла назад, пропуская в дом молодых людей.
Фил аккуратно закрыл за собой дверь. Теперь, когда Ольга была на свету, они смогли рассмотреть ее. Относительно молодая, лет двадцати пяти, с простоватым, но миловидным лицом и громадными серыми глазами. Густые темные волосы тяжелыми волнами ниспадали на ее плечи, но взоры Фила и его друга были прикованы к огромному животу хозяйки дома. Ольга была беременна, причем, судя по животу, вот-вот должна была родить. На ней был старый выцветший халат.
– Где бабушка? Что с ней?! – заговорила молодая женщина.
Из комнаты бесшумно вышла тощая кошка дымчатого окраса. Остановившись у босых ног женщины, она равнодушно уставилась на молодых людей.
– Вы не волнуйтесь, – подал голос Карпыч и нервно хихикнул. – Вашу бабушку отвезли в больницу. Но она попросила навестить вас и сказать, что с ней все хорошо.
– Она просто ушибла руку, – поддержал приятеля Фил и сально улыбнулся.
– Ну, не только руку, – зевнул Карпыч. – Еще спину. Совсем чуть-чуть. Старые кости – они такие хрупкие… одно неловкое движение, и – хрясь!
Только сейчас Ольга запоздало поняла суть происходящего. Вскрикнув, она попятилась.
– Стой, куда же ты! – пропыхтел Фил. – Клубничка пухленькая…
Ольга развернулась, пытаясь укрыться в одной из комнат, но Карпыч успел вцепиться в ее волосы. Она завизжала. Испуганная кошка, мяукнув, метнулась куда-то в темный угол.
– Оля. Оля, – произнес Фил, словно пробуя имя на вкус. – Оленька! – Он приблизился вплотную к беременной, остановив свое потное ухмыляющееся лицо в нескольких сантиметрах от ее горла, на котором трепыхалась голубая жилка. – Красивое у тебя имя.
Фил плотоядно улыбнулся, пока Карпыч наматывал на кулак волосы молодой женщины.
– Вас только двое? – спросил Фил, подняв глаза, и Ольгу обуял животный ужас. Ей казалось, что на нее немигающим взором смотрит кобра. Еще чуть-чуть – и она сделает смертельный бросок.
– Нет… нет, скоро должен муж прийти, – выдавила она. – Он… после смены.
Фил наотмашь ударил ее по губам, брызнула кровь. Ольга закричала от боли.
– Врать нехорошо, – покачал головой Карпыч. – Меня вот в школе так учили. А тебя что, не учили тому, что обманывать нельзя?
– Мне кажется, Оля в школу не ходила, – предположил Фил и следующим ударом в челюсть сразил Ольгу наповал. В последний момент Карпыч успел подхватить обмякшее тело молодой женщины.
– Грубо, Фил, – заметил он.
– Нам нужно принести ее бабулю, – деловито сказал тот. – Ей наверняка там уже скучно стало…
Карпыч с сомнением посмотрел в сторону выхода.
– Как ты думаешь, она соврала про мужа?
– Конечно, соврала.
– А если нет?
Фил усмехнулся:
– А ты что, зассал? Или только с бабами готов дело иметь?
Карпыч убрал в сторону волосы, рассыпанные по лицу бесчувственной женщины. Из разбитой губы продолжала сочиться кровь, скапливаясь на подбородке, на скуле набухал синяк.
– А она очень даже ничего. И… похожа на твою Лерку, – сказал Карпыч. – С которой у тебя постоянно скандалы.
Фил посмотрел на Ольгу.
– А по-моему, это и есть Лерка, – тихо промолвил он. – Разве ты не видишь?
Карпыч озадаченно почесал нос.
– Это – Лерка? А… она ведь не была беременной. И потом, как она оказалась здесь, если должна находиться на даче Кролика?
– Какой Кролик? – с холодной ухмылкой спросил Фил, и они расхохотались. В старом, окутанном сумерками доме смех этих двоих прозвучал как злорадное хрюканье.
– Свяжем ее? – предложил Карпыч, но Фил мотнул головой:
– Она никуда не денется. Давай принесем старуху. У тебя, наверное, уже весь багажник протек.
– Эй, Фил, смотри.
С этими словами Карпыч раздвинул полы халата, обнажая налитые женские груди будущей матери. Вызывающе торчали крупные соски, окруженные светло-коричневыми чашечками.
Фил облизнулся.
– У меня стояк, – признался Карпыч, не сводя завороженного взгляда с соблазнительной, матово блестевшей плоти. – Я еще никогда не трахал беременных…
– Предстоит знатная вечеринка, – цокнул языком Фил. – Идем за старухой.
И они поспешили наружу.

* * *

Часы показывали 00:00, и последний в этот день показ «Седой ночи» оборвался, когда до конца еще было одиннадцать минут – именно столько времени звучала сирена. Рэд уже понял, что если по каким-то причинам кино ставилось на паузу и из встроенных динамиков начинал извергаться зубодробильный скрежет, впоследствии фильм начинал идти с той самой секунды, на которой был остановлен. Соответственно, сдвигалось время трансляции, которое не всегда совпадало с распорядком дня…
В этот раз сирена включалась дважды. Первый раз из-за того, что Алексею приспичило облегчить кишечник. Слушая его натужное сопение и недвусмысленные звуки, Рэд едва сдерживал рвотные спазмы. Юрий хрипло и неразборчиво напевал какую-то песню, Жанна сидела, зарывшись лицом в сальные от грязи и пота волосы.
Второй раз внезапно отключился сам Рэд. Да, это его кино, он создал этот фильм, но всему есть предел, и от нескончаемой череды повторяющихся кадров Рэду уже хотелось выть и лезть на стенку, выдирая из черепа свои длинные седые волосы. Нескончаемое однообразие приводило в бешенство, которое тут же сменялось отупляющей апатией, и все по спирали повторялось вновь и вновь. Режиссеру стало чудиться, что его начинает окутывать некая плотная пелена, розовая и губчатая, словно влажная мозаика из внутренних органов. Кадры из фильма – потоками льющаяся кровь, отпиленные кисти руки, клочья плаценты, которой закусывали водку Фил с Карпычем, – казалось, все это вколачивается в череп стальными гвоздями. И Рэд не выдержал. Последовала резкая ослепительная вспышка, как проблеск холодной молнии, и он утратил связь с реальностью.
Пришел в чувство режиссер лишь после того, как его усиленно отхлестал ладонями по лицу Юрий.
– Не так скоро, старик, – прошипел он, увидев, как Рэд, застонав, приоткрыл глаза. – Я так понял, что все только начинается…
– Уйди прочь, – прошептал Локко. Все лицо горело и полыхало от пощечин. – Убери лапы, сукин сын.
Из-за неумолкающей сирены Юрий вряд ли услышал его слова, но, вероятно, смысл сказанного понял по шевелящимся губам режиссера.
– Да без проблем, – сказал он и, отойдя в угол, попросту сел на пол.
Рэд опустил голову и заткнул уши.
Алексей подобрал пустые ведерки из-под попкорна и, разорвав их, стал поочередно вылизывать их внутренние стенки. Из потухших глаз банкира, окруженных темными кругами, текли слезы. Ее Величество Боль, казалось, поселилась в каждом квадратном миллиметре его изможденного грузного тела. Но больше всего досталось позвоночнику, в него будто ввинтили десяток ржавых винтов, которые вибрировали в такт его судорожному дыханию, причиняя немыслимую боль. Нестерпимо болел копчик, и Балашов даже подумал, что, наверное, именно так себя чувствуют наказанные, которых сажают голой задницей в муравейник.
Жанна сидела неподвижно, крепко зажмурившись.
Так продолжалось ровно до 00:00, после чего сирена смолкла.
Рэд, охнув, медленно поднялся – бедра обожгло зубчатой болью, будто пилой по коже прошлись. Ковыляя, он сделал небольшой круг по «кинотеатру» и остановился возле Жанны. Глаза беременной женщины все так же были закрыты.
– Ты что, просидела так шесть часов? – спросил он.
Она не ответила.
– Фильм закончен, – зачем-то сообщил режиссер, хотя это было и так понятно.
– Он никогда не закончится, – выдохнул Алексей. Вылизав последнее ведерко, он швырнул его под ноги. – Твой фильм будет идти вечно. Твоим фильмом нас убивают, Рэд. Медленно и изощренно.
– Мы сами себя убиваем, – прошептала Жанна, поднимая веки. Влажные глаза были покрасневшие и опухшие.
– У нас внеплановая почта, – хмыкнул Юрий, увидев, как с потолка спускается увесистый бумажный пакет, к ручке которого был привязан фиолетовый бант. – Не иначе как нам выделили дополнительный паек…
Алексей возбужденно втянул носом затхлый воздух давно непроветриваемого помещения и приблизился к пакету.
– «Оле», – вслух прочитал он надпись, выполненную маркером, и в голосе его прозвучало разочарование.
– Похоже, это вам, Жанна, – произнес Рэд. Он отцепил пакет, и трос зашелестел, поднимаясь, наверх. – Тот самый приз.
– Я не Оля, – разлепила губы Жанна. Она отстраненно смотрела, как Алексей нетерпеливо вытаскивал наружу пластиковую бутылку, заполненную прозрачной жидкостью, аккуратно сложенную простыню, пеленки и полотенце. Набор завершал бумажный коричневый конверт, в котором оказался пузырек йода и маленькая катушка ниток.
– Они готовятся к родам, – сказал Рэд, и губы его изогнулись в жалкой улыбке. – Спасибо хоть на этом.
– Получай свой приз, Ольга, – вздохнул Алексей. Увидев, что в пакете больше ничего нет, он быстро потерял к нему интерес.
– Я не Ольга, мать твою! – Жанна вскинула на банкира злые глаза. – Если не помнишь, как меня зовут, лучше вообще заткнись!
– Слыхал, Карпыч? – засмеялся Юрий. – Кошечка решила показать коготки.
– Да пошла она… – зевнул Алексей. – Кстати, простыней или полотенцем можно закрыть ведро.
Судя по нахмурившемуся лицу Рэда, эта идея режиссеру не понравилась.
– Простыня понадобится для другого дела, – возразил он.
– Ты что, стал за всех все решать? – набычился Алексей. – А кто тебя уполномочил?
Рэд примиряюще поднял руки:
– Друзья, давайте лучше поговорим о другом. Жанна получила этот так называемый приз за то, что правильно назвала отличие этого фильма от оригинала… – Теперь его взгляд был устремлен на Жанну. – Я говорю о Воробьевой Ирине.
Выражения лиц Юрия и Алексея оставались безразличными и холодными.
– И что ты хочешь узнать, Рэд Локко? – спокойно поинтересовалась Жанна. Придерживая живот руками, она, с трудом переставляя отекшие ноги, подошла к «призу».
– Как ты узнала?
– Очень просто. Кто-нибудь из вас смотрел титры?
Рэд выглядел обескураженным.
– Признаюсь, нет. Все внимание я сосредоточил на картине…
– Все элементарно, – устало продолжала Жанна. – Вы все внимательно смотрели сам фильм, но почему-то никто из вас не обратил внимания на фамилии тех, кто был причастен к съемкам «Седой ночи». Фамилия Ирины Воробьевой промелькнула так быстро, что я едва заметила, но она была в титрах.
– Ира Воробьева, – машинально повторил Рэд, будто слыша это имя впервые. – Как, ведь…
Он схватился за голову и торопливо повернулся к экрану, как если бы пытался увидеть ускользающие кадры финальной сцены.
– Остынь, Рэд, – сказал Алексей. – У тебя будет возможность проверить слова Оль… Жанны сегодня утром. Просто следи за титрами.
– Если бы она ошиблась, Ах бы об этом сказала, – прозвучал ответ. – Значит…
– Значит, они все знают, – промолвила Жанна. Она расправила пеленки, критически оглядела их, затем сложила обратно в пакет.
Режиссер повернулся к ней лицом.
– Это какое-то сумасшествие, – отрывисто сказал он. – Ира… Как будто это было вчера, правда? Но прошло двадцать пять лет…
Его взор переместился на Юрия, затем на Алексея.
– Насколько хорошо вы все это помните?!
Никакой реакции, лишь Алексей приподнял брови.
– Что молчите, парни? – Голос режиссера сделался жестче. – Вы все сделали. Должны помнить.
– За фильм несет ответственность режиссер, Витек, – наконец заговорил Есин. – Главный – ты. Это была твоя идея. Мы лишь исполняли твои указания.
Алексей молча сглотнул подкативший ком к горлу, лицо покрылось мертвенной бледностью. Юрий заметил это и толкнул банкира локтем:
– Гляжу, ты тоже вспомнил, братуха. Ну, говори что-нибудь, чего застыл?
Алексей заторможенно взглянул на него. В мозгу, словно оглушительные хлопки крыльев какой-то рептилии, то и дело вспыхивала жуткая мысль, бросающая его в леденящий ужас:
«Вскрылось… все вскрылось».
– Я… я почти ничего… не помню. Это было… как в густом тумане. Это все твои колеса, Рэд.
Словно в поисках поддержки, он посмотрел на Юрия, но лицо мужчины оставалось непроницаемым, проще было угадать, о чем думает речной камень, чем Есин.
– Мы все в одной лодке, ребята, – свистящим шепотом проговорил Рэд. – Все, что было сделано тогда, уже не вернешь. Надо думать, как выбраться, а не сваливать вину на других. – Его длинный и худой палец, больше похожий на птичий коготь, уставился на замершего Алексея. – И, помнится, в тот момент на мои колеса ты не жаловался, Карпыч. Наоборот, ты меня очень долго благодарил.
Алексей поежился. Под пронзительным взглядом черных глаз режиссера он вдруг почувствовал себя совершенно беззащитным, как черепаха, с которой заживо содрали панцирь.
– Вообще-то… я обо всем догадалась уже давно… – призналась Жанна. – Еще во время показа фильма во второй раз.
– Почему ты не сказала? – изумился Рэд.
Он намеревался сказать еще что-то, но тут экран внезапно снова ожил, и все пленники непроизвольно повернули к нему головы.
Это была Ах. Склонившись, она сидела на стуле таким образом, что локтями уткнулась в коленки, а ладонями подпирала свое круглое веснушчатое лицо. Пухлые ножки девочки болтались безвольными обрубками, один бант полностью развязался и свисал до самого пола. В левой руке Ах, словно живые, лениво колыхались на ниточках воздушные шарики. Все они были угольно-черного цвета.
– Чем обязаны? – сухо поинтересовался Рэд. – Внеплановый показ кино? Или срочное заявление?
– Ни то ни другое, Рэд, – ответила девочка, откидываясь на спинку стула. – Хотела почитать вам на ночь стихи.
Рэд поджал губы, которые на его исхудавшем лице стали похожи на две сложенные ниточки.
– Ясненько, – хихикнула девочка, взбираясь на стул с ногами. – Как я поняла, аплодисментов от вас дожидаться бессмысленно.
Где-то вдали неожиданно прокатился густой раскат грома, и шарики на ниточках, которые она держала в руке тревожно задергались в воздухе, будто предчувствуя беду.
– Давай уже скорее, – сквозь зубы проговорил Юрий и, понизив голос, прибавил: – Рыжая шлюха.
Между тем Ах откашлялась и, слегка выдвинув одну ножку вперед, начала читать:

–  На свете нет дороги в Рай, по ней не ходят поезда.
Твой близок час, но эта дверь ведет отсюда в никуда…
И крепок смертный хоровод, и беспредельна пустота,
И оборвется твой полет у ямы – двери в никуда…

Она прервалась, обвела присутствующих взглядом, внимательным и испытующим настолько, насколько он может быть у придуманного образа маленькой озорницы, которую создали путем компьютерной графики.
– Неплохо, – заметил Алексей. – Если я похлопаю, ты спустишь еще пару пакетов с нормальной едой? Попкорн вещь хорошая, но им не наешься.
Ах вздохнула:
– Боже мой… Им читают стихи, а они про жрачку…
Небо над головой девочки потемнело, сверкнул зигзаг молнии. Совершенно некстати Жанна обратила внимание, что сквозь темнеющие тучи проступили высоковольтные провода.
– Но это еще не конец стихотворения, – сказала Ах. – Слушайте дальше…

В молчание бесцветных глаз гвоздем вобьется красота,
Ты выдохнешь в последний раз у входа в двери в никуда…

После этого наступила тишина, лишь изредка прерываемая рокотом грома. Небо на экране продолжало неумолимо темнеть. Шарики на ниточках уже не просто колыхались, они дергались и извивались, словно умоляя, чтобы их поскорее отпустили на волю.
Наконец Жанна хлопнула по коленке, при этом с ее лица не сходила мертвая улыбка.
– Вообще-то я хотела с вами попрощаться, – заявила Ах. Она перехватила ниточки с шариками в другую руку, и шарики, словно по команде, повернулись другим боком, и на каждом из них стала видна какая-то надпись белого цвета.
– Какого хрена? – пробормотал Алексей.
Рэд, щурясь, тщетно пытался разглядеть буквы на мельтешащих шариках.
– Там наши имена, – произнес Юрий.
– Совершенно верно, – закивала Ах. – И я вас скоро выпущу. В фигуральном смысле.
– Ты хотела попрощаться? Ну пока, девочка, – кивнул Алексей.
– Я не отниму много времени, – мягко промолвила Ах.
Раздался новый раскат грома, такой сильный, что даже дернулась картинка. Откуда-то сверху начала медленно опускаться петля.
Жанна перестала улыбаться, глаза ее расширились.
– Очень важно в последнюю минуту жизни оставаться в ясной памяти, – с грустью сказала Ах и качнула головой. – И понимать, что твоя жизнь прожита не зря. Хотя я и была простым менеджером кинотеатра. Но, увы и ах, такова судьба тех, кого не переизбрали на новый срок… Ваше слово вы уже сказали. Назад эту партию не отыграешь.
– Не надо, – шепотом произнесла Жанна.
Петля мягко коснулась рыжих волос Ах, и та, придерживая веревку свободной рукой, просунула голову внутрь.
– Говорят, перед смертью видится туннель. И свет. А еще… – Ах понизила голос, будто сообщала некую тайну, – человек делает в штаны. Да, это мерзко и некультурно. Но организму ведь не прикажешь, правда? Говорят, у мужчин еще происходит непроизвольное семяизвержение.
– Не надо, – повторила Жанна.
– Мне не хотелось бы в таком виде предстать перед вами, – продолжала Ах. – Но, с другой стороны, мне будет уже все равно. Вы верите в переселение душ?
– Я верю, – отозвался Рэд, поправляя на носу разбитые очки. – Но… прости, разве реинкарнация касается мультяшного героя? Тебя всегда можно оживить.
Ах не обратила на слова режиссера никакого внимания. Затянув петлю на шее, она подняла глаза, и они блестели от слез. Помедлив, она сказала:
– Воробьева Ира – та самая беременная девушка. Та, которая вместе с ребенком погибла при съемках вашего фильма. Она умирала очень долго. Долго и страшно.
– Постой! – выкрикнула Жанна. Поднявшись со стула, она застонала от боли, которая тут же пронзила ее бедра и копчик. – Не нужно этого делать!
– Заткнись, – презрительно бросил Юрий.
На экране хлынул дождь, крупные капли с молочным оттенком стали тяжело шлепаться на землю.
– Аха-ха. Пройдет еще пара дней, и вы будете завидовать мне, – хихикнула Ах. – Прощайте.
Едва эти слова сорвались с губ девочки, как стул под ней качнулся, повалился набок, и она повисла на веревке. Ножки Ах задрыгались, лицо раздулось и стало лиловым, глаза вылезли из орбит.
Жанна, всхлипывая, сползла на пол.
Пальцы Ах разжались, и черные шарики с именами пленников мгновенно поднялись вверх. Порывом ветра их швырнуло на провода. Раздался звонкий щелчок, за которым последовала ослепительная вспышка. Один за другим шарики полопались, от них остались едва приметные тряпочки, которые тут же унес шквальный ветер.
– Остановите это, – прохрипела Жанна, тряся головой. Сейчас она была похожа на обезумевшую старуху.
Все молчали, мрачно наблюдая за дергающимся на веревке телом. Движения становились все слабее, лицо Ах чернело на глазах, изо рта, будто слизень, выполз язык. По ноге девочки потек ручеек мочи.
«Странно, – угрюмо думал Рэд. – Очень странно».
Он не мог объяснить самому себе, но факт оставался фактом – эта нелепая «смерть» была воспринята его сознанием как смерть человека, а не выдуманной куклы в трехмерном изображении.
Небо вновь содрогнулось от разряда молнии, и он непроизвольно отшатнулся. Лишь только сейчас до него дошло, что кто-то из них смеется. Режиссер покрутил головой и упер взгляд в Юрия. Тот сидел, раздвинув ноги, и кудахтал от смеха. Рэд вдруг в смятении подумал, что Юрий выглядит так, будто сидит в окружении друзей, слушая забавный анекдот.
«…Еще пару дней… и вы будете завидовать мне».
Предсмертные слова Ах резанули его мозг словно скальпелем.

Часть 2

«Ни одно из искусств не может запечатлеть время, кроме кино. По существу, что такое фильм? Это мозаика из времени».
Андрей Тарковский

«Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».
Франсуа де Ларошфуко

1995 год,
Ногинский район, дер. Марьино

Осенний вечер накрыл увядающую деревню своим темным промозглым одеялом. Накрапывал мелкий дождь, свинцовые тяжелые тучи нависали так низко, что казалось, еще немного, и они задавят своей массой обветшалые дома, большей частью заброшенные и покинутые хозяевами.
На улице Весенней было расположено всего восемь домов, и лишь в окнах одного из них, с высокой двухскатной крышей, которая давно требовала ремонта, мерцал тусклый свет. Жизнь теплилась лишь с одной стороны дома, поскольку другая часть строения была выставлена на продажу. Желающих приобрести половину развалюхи практически не было – мало кто хотел стать хозяином части полусгнившей хибары, особенно когда твоими соседями являются шумные дети. Поэтому вторая половина дома всегда хранила глухое безмолвие, равнодушно таращась на улицу сонными окнами, на которых густым налетом осела пыль.
Успокоив трехлетнюю дочку, которая что-то не поделила со старшим братом, Ирина поспешила на кухню – судя по характерному запаху, лук уже подгорал. В коридоре мелькнуло что-то серое, и по голым щиколоткам женщины скользнул пушистый хвост. От неожиданности Ирина едва не споткнулась, инстинктивно прижав руки к выпирающему животу.
– Леся, твою дивизию! – обругала она путавшуюся под ногами кошку.
Та мяукнула и двинулась следом за Ириной, вероятно надеясь перехватить что-либо съестное.
На тесной кухоньке, пропахшей подгорелым луком, было жарко и душно. На заляпанной жиром плите горели две конфорки – остальные две были неисправны. Ирина вспомнила, что Олег все обещал купить новую плиту, и даже начал откладывать деньги, но так и не успел. По щеке беременной женщины заскользила слеза, и она торопливо смахнула ее натруженной ладонью. Дети не должны видеть ее расстроенной, а тем более плачущей.
Ирина убрала чугунную сковороду с почерневшим луком в сторону, затем вынула из облезлой раковины пакет с говяжьими костями, и, промыв их под холодной водой, осторожно положила в кипящую воду.
– Мама! – Из коридора в кухню заглядывало мальчишечье личико, перепачканное краской. Волосы мальчугана были взъерошены. – Мы с Аней есть хотим, – сказал он, озабоченно поглядывая на плиту.
– Скоро будет суп, – отозвалась Ирина. – Тогда и будете кушать.
– А колбасы не осталось?
Паренек сунулся было к холодильнику, но мать ухватила сына за локоть:
– Вы колбасу еще утром доели, Рома. Давай, иди к сестре. Поиграй с ней во что-нибудь.
Мальчик скорчил недовольную мордашку.
– Ей всего три, – сообщил он, словно мама могла забыть о возрасте своих детей. – А мне восемь. Вот если бы Андрюха со мной был!
– Ты же знаешь, Андрюша пока в больнице, – с легким раздражением напомнила Ирина.
Она высыпала в кастрюлю нашинкованную капусту, помешала половником.
– А когда он выйдет оттуда? – не отставал Рома. – С Анькой скучно, она еще маленькая!
Ирина вздохнула. Андрей, ее средний сын, родился недоношенным и заметно отставал в развитии. Это не было бы так заметно, если бы он не начал проявлять немотивированную агрессию к окружающим. Это был уже третий раз, когда Андрея отправляли на лечение.
Женщина убрала оставшуюся половину кочана капусты в холодильник. Машинально она отметила, что этот холодильник «ЗИЛ», оставшийся ей от родителей еще с советских времен, – единственное в этом доме, что еще работало исправно и бесперебойно вот уже почти тридцать лет.
«Супа хватит на пару дней, – лихорадочно думала она. – Денег почти не осталось – только на хлеб…»
Уголки рта Ирины скорбно опустились, лоб прорезали ранние морщины. Из еды оставалось чуток картошки, несколько яиц и кусочек сала в морозилке. С работой швах. Была возможность сегодня подработать – помыть полы в одном из домов в Балашихе, но туда ведь еще добраться надо, а с кем детей оставить? И вообще, как теперь ей одной детей поднимать?!
– Мама, ты почему такая грустная?
Обеспокоенный голос сына вырвал ее из мрачных раздумий. Огромным усилием воли Ирина заставила себя улыбнуться.
Она присела на рассохшийся колченогий табурет, и Рома, подойдя к матери вплотную, крепко прижался к ней. Мальчику и в голову не могло прийти, что он обнимает мать и вдыхает ее домашний уютный запах последний раз в жизни.
– Я вижу, у тебя глаза такие, как будто ты сейчас заплачешь, – сказал он.
Ирина ласково погладила сына по голове.
– Все будет хорошо, – как можно уверенней сказала она. – Поверь.
– Ты переживаешь, что папа умер?
Вопрос застал женщину врасплох. С одной стороны, ей не хотелось травмировать малолетнего сына, в очередной раз заводя разговор о трагической смерти отца. С другой – увы и ах. Жизнь зачастую преподносит такие непредсказуемые сюрпризы, что чем раньше ты научишься держать удар, с достоинством принимая эти подарки судьбы в любом виде, тем легче будет в дальнейшем.
– Да, я скучаю по нему, – сказала она вслух, продолжая нежно гладить сына по голове.
– А почему он умер? Он ведь был не старым! – В голосе мальчика слышалось недоумение.
– Видишь ли, Рома… не всегда люди умирают от старости. Я не стала говорить тебе сразу… Помнишь, папа рассказывал, что работал на стройке?
Рома кивнул.
– В тот день они ломали старый дом. Так получилось, что он не заметил, как неожиданно обрушилась стена. Вместе с ним погиб еще один человек, у него тоже была семья. У них не было никаких шансов выжить.
Рома чуть отстранился от матери, и они посмотрели друг на друга.
– Я буду осторожным, – наконец сказал паренек. – И я не оставлю тебя. Никогда.
Ирина улыбнулась сквозь слезы:
– Я знаю. Ты мой защитник!
– У тебя два защитника. Я и Андрей, – напомнил он, и она кивнула, подтвердив:
– Ты и Андрей. А теперь давай к Анюте, что-то она опять там хнычет.
Рома убежал, и она снова подошла к плите. Несколько секунд размышляла, что делать с подгоревшим луком, затем, качнув головой, вывалила его в булькающее варево. Не в той она ситуации, чтобы разбрасываться продуктами, пусть и слегка подгорелыми.
Она хотел посолить суп, но бедра неожиданно ужалила судорога, и Ирина, тихо охнув, тяжело опустилась на стул. На лбу выступила холодная испарина, сердце выстукивало звонкую дробь, и женщину пронзил страх – неужели она рожает?! Как же она доберется до больницы, в доме даже телефона нет?! А ближайший дом с телефоном только на соседней улице!
Ирина шумно дышала, и тут услышала, как за окном кто-то настойчиво сигналил. Вздохнув, она, держась руками за стол, медленно выпрямилась.
– Все хорошо, – пробормотала она. – Все хорошо…
С улицы вновь раздался автомобильный гудок.
– Мама! – завопила из комнаты Аня. – Би-би!
Ирина вышла в предбанник, сунула ноги в истертые резиновые тапки.
– Кто это? – удивленно спросил Рома, выйдя из комнаты. – Гости приехали?
– Я сейчас проверю. Может быть, просто кто-то заблудился, – ответила Ирина, накидывая на плечи спецовку Олега. Про себя она гадала, кто бы мог пожаловать в их захолустье, тем более вечером.
Хозяйка дома прикрыла за собой дверь и, кутаясь в куртку мужа, вышла на улицу. Сквозь щели в покосившемся заборе виднелись очертания темного автомобиля, у капота маячила тоненькая фигура.
Распахнув калитку, Ирина с изумлением увидела свою давнюю подругу, с которой дружила еще с раннего детства.
– Жанна? – не поверила она своим глазам. – Ты… о боже…
– Привет, дорогуша, – улыбнулась стоящая у машины девушка. На ней были узкие светлые джинсы и короткая кожаная куртка с хромированными «молниями». Темно-каштановые вьющиеся волосы обрамляли миловидное курносое личико.
Подруги обнялись.
– Я о тебе сто лет не слышала, – призналась Ирина.
Жанна кивнула и, вытащив из нагрудного кармана пачку «More», извлекла из нее тоненькую коричневую сигарету.
Они стояли в бледно-желтом свете фонаря, и Ирина с затаенной завистью разглядывая приятельницу. Ее цепкий взор сразу отметил идеальный макияж на лице Жанны, золотые сережки-кластеры, тускло поблескивающие в ушах, а ноздри уловили тонкий терпко-волнующий аромат каких-то сногсшибательных духов.
«Прямо как с обложки журнала сошла», – мысленно вздохнула Ирина, и ей внезапно стало стыдно за свои растрепанные волосы, серые от грязи тапки и засаленные тренировочные штаны. Она машинально стиснула пальцы, чтобы Жанна не заметила ее натруженные руки, которые уже позабыли, что такое качественный маникюр.
– Как поживаешь? – поинтересовалась Жанна, прикуривая сигарету от огонька серебристой зажигалки.
– Да по-разному, – уклончиво ответила Ирина, пытаясь разглядеть сидевших в машине людей. Она сразу поняла, что это не такси, но в автомобиле, судя по доносящимся обрывкам фраз, явно был еще кто-то.
– Иришка, ты прости меня, что не смогла приехать на похороны Олега, – сочувственно сказала Жанна. – Но я только на прошлой неделе из Праги вернулась. Это ужасно…
Ирина снова почувствовала, как в уголках глаз собирается влага, и она поспешно вытерла их.
– Заходи! Что на сырости стоять! – предложила она, зябко кутаясь в куртку. К ее удивлению, Жанна, выпустив изо рта сизую струйку дыма, отрицательно покачала головой.
– Я на самом деле на минутку заехала, – сказала она. – У меня к тебе небольшое дело. Ты… – Жанна на какую-то долю секунды запнулась, как если бы шла и оступилась, сбившись с темпа, но тут же, спохватившись, широко улыбнулась: – Ты сейчас сильно занята?
Ирина посмотрела в сторону дома. Рома с Аней уже, наверное, волнуются, почему мама так долго стоит на улице. Колыхнулась отодвинувшаяся занавеска, и она успела заметить лицо Ромы, мелькнувшее за окном.
– Я теперь постоянно занята, – с грустной улыбкой произнесла Ирина. – Теперь еще вот… – она показала на громадный живот, выпирающий из расстегнутой куртки. – Дальше забот только прибавится.
– Это понятно, – Жанна глубоко затянулась, проводила задумчивым взглядом колечко дыма, которое быстро растворилось в прохладном воздухе. – Ты уж извини, подруга, но сейчас ты явно нуждаешься. Ведь не будешь ты с этим спорить?
Ирина опустила глаза. Юлить и врать смысла не было, ее незавидное положение и так было видно как на ладони.
Жанна еще мягко сказала, она не просто нуждалась. По большому счету, она в охрененно хреновой заднице, как сказал бы Олег. От себя бы Ирина добавила – в охрененно хреновой и беспросветной заднице. И выбраться из этой клоаки пока не было никакой возможности.
– Ладно, я и так все вижу, – сказала Жанна, внимательно наблюдая за подругой. – Перейдем к делу. У меня есть знакомый, который хочет предложить тебе небольшую работу.
– Работу? – переспросила Ирина. Она явно не понимала, куда клонит подруга. Что может сделать полезного женщина на тридцать седьмой неделе беременности, на шее которой в придачу висят трое малолетних карапузов?!
– Именно. Один малоизвестный, но перспективный режиссер снимает фильм, – начала объяснять Жанна. – Кино очень необычное, и есть все шансы, что его будут показывать за границей. Но для этого нужна беременная женщина.
Ирина инстинктивно посмотрела на свой живот. Ребенок слегка толкнулся, будто призывая маму хорошенько подумать, прежде чем принять столь ответственное и важное решение.
– Беременная женщина, – повторила она, словно пытаясь отыскать в этой недвусмысленной фразе некий тайный смысл. – Но ведь я… – она на мгновенье смутилась, – я хочу сказать… есть куда более яркие варианты!
Жанна пренебрежительно махнула рукой:
– Во-первых, эти варианты нужно искать, а фильм нужно снимать прямо сейчас. Во-вторых, еще неизвестно, какая цена будет запрошена. В-третьих, я знаю тебя лично и уверена в тебе. Ты справишься, Иришка! Ну а в-четвертых, в качестве подтверждения серьезности намерений…
Она бросила недокуренный окурок на гравийку и растоптала его белой кроссовкой. Затем чуть приспустила молнию на куртке и вынула из внутреннего кармана куртки мятый конверт.
– Вот, аванс. Этот человек серьезный и словами не разбрасывается.
Ирина молча взяла конверт, он соблазнительно хрустнул в ее руках. Пальцы вдруг сделались непослушными, но все же ей удалось раскрыть клапан конверта. Внутри лежало сто долларов. Она извлекла купюру наружу и некоторое время потрясенно смотрела на нее. Все происходящее начало казаться ей волшебным сном.
– Это только аванс, – снова напомнила Жанна, и сейчас в ее голосе уже ощущались нетерпеливые нотки. – Еще девятьсот баксов получишь, как все будет сделано. Ну как? Согласна? Штука «зеленых» за пару часов работы!
При фразе «штука зеленых» пальцы Ирины дрогнули, и она едва не выронила деньги. Словно оглушенная, она беспомощно посмотрела на Жанну. Та стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на нее с чуть насмешливой улыбкой.
«Наверное, так смотрят на ребенка, которому внезапно дарят безумно дорогой подарок, а он его вовсе не ожидал», – подумалось Ирине. Одновременно ее мозг уже лихорадочно строил планы, какие дыры можно залатать в их семейном бюджете с помощью тысячи долларов. Ее прошиб холодный пот. Это ведь огромные деньги!
– Что… – она облизнула губы, которые вдруг резко высохли, – что нужно делать?
– Тебе все скажут на съемочной площадке. Ничего такого, с чем бы ты ни справилась, – пообещала Жанна и посмотрела на часы. – Дорогая, у тебя десять минут на сборы. Оденься и выходи. И паспорт не забудь взять.
– Как, прямо сейчас?!
Глаза Жанны потемнели, и она подтвердила с застывшей улыбкой:
– Именно сейчас.
– Но… дети ведь останутся одни!
Девушка пожала плечами – было видно, что она сдерживает себя из последних сил. Она решила сменить тактику:
– Хорошо. Видимо, придется искать другие варианты. Я думала, тебе нужны эти деньги.
Она уже взялась за ручку двери автомобиля, как Ирина вскрикнула:
– Постой! Я согласна!
Жанна усмехнулась краем рта.

Ирина плохо помнила, как, спотыкаясь и то и дело поправляя слетавшие тапки, влетела обратно в дом. Как стала судорожно перебирать в шкафу вещи, чтобы переодеться в более-менее приличную одежду. А это, учитывая ее огромный живот, было непросто. Как кинулась на кухню и выключила плиту – с недоваренным супом она уж как-нибудь потом разберется. Как отрывисто объясняла детям, что несколько часов им придется провести одним и старшим назначается Рома…
Напоследок Аня, видя, как мама заспешила к выходу, разразилась горьким плачем. Выронив все игрушки, ее трехлетняя дочка стояла в коридоре, размазывая слезы по покрасневшему личику. И этот плач был хуже всего, он вонзился в спину Ирины раскаленной спицей, и ей пришлось приложить все свои усилия, чтобы не обернуться и выдавить очередную успокаивающую улыбку. Рома вышел в прихожую. У него было хмурое, насупленное лицо. Он ничего не сказал, но взгляд сына и слегка подрагивающие губы были красноречивей любых слов, и Ирина, проглотив подступивший к горлу комок, выскочила наружу. Конверт с деньгами она на всякий случай прихватила с собой. Женщина уселась на заднее сиденье черного автомобиля, и он тронулся с места.
– Молодец, Ириша, – похвалила Жанна.
Водитель, жилистый парень лет двадцати, хихикнул. Ирина неуверенно улыбнулась.
Больше своих детей она не видела.

* * *

Алексей разлепил глаза, когда часы показывали 5:42.
«Подъема не было», – тут же проскользнула мысль в сознании. Да, верно. С тех пор как «выпилилась». Ах, этот чертов распорядок дня, приклеенный на каждом ведерке из-под воздушной кукурузы, похоже, больше не действовал. Это одновременно и радовало, и вызывало неосознанный страх. Плюсы налицо – теперь не нужно вскакивать спозаранку, как пионеры на «Зарницу». Возможно, прекратятся и эти бесконечные показы «Седой ночи», тошнотворные кадры которых мерцают перед его глазами даже тогда, когда Алексей пытается заснуть.
Из минусов Балашова больше всего тревожил вопрос питания. А что, если на этом все и закончится?! А вдруг тот, кто изображал эту пигалицу в нелепом платье с фиолетовыми бантами, и впрямь покончил с собой, оставив их тут подыхать от жажды и голода?! В подобный расклад верилось с трудом, но жизнь полна непредсказуемых вещей, в этом Алексей в свои сорок шесть лет уже успел убедиться. И хотя на третьи изматывающие сутки в плену голод уже основательно вступил в свои права, постоянно давая о себе знать, на пиве с попкорном еще худо-бедно можно было держаться. Что будет, если их лишат и этой скудной пищи?! Если без еды еще можно прожить несколько дней, то без воды к ним очень быстро придет всем известный пушистый зверек.
Алексей с трудом поднялся, миллионы невидимых иголочек пронзили его мышцы, затекшие от жесткого «ложа». Скисшие от застарелого пота носки, которые он, по понятным причинам, не менял уже третий день, противно липли к ступням. Алексей уныло прислушался к яростному урчанию в животе и вздохнул. Ему и в голову не могло прийти, что в его жизни когда-нибудь наступит такой день, когда все его мысли будут заняты только едой.
Еда. Завтрак, обед, ланч, ужин… Жрачка. Грибная пицца. Горячая, только что из духовки, тоненькие ниточки расплавленного сыра соблазнительно тянутся при извлечении треугольного ломтика из одуряюще-ароматного сочного круга… Или жареная картошка по-деревенски, скворчащая на чугунной сковороде, с золотистой корочкой, которую он с таким наслаждением уминал под запеченную форель… А еще… спагетти с томатным соусом, мелко накрошенным сверху сыром и жареными баварскими сардельками – их очень замечательно есть с солеными хрустящими огурчиками…
Образы любимых блюд, нарисованные воображением Алексея, были настолько яркими и впечатляющими, что слюна мгновенно заполнила его рот, и он едва не застонал.
– Лучший способ похудеть… – пробурчал он, направляясь к ведру, от которого резко несло отходами жизнедеятельности. – Это сняться в дерьмовом фильме… И тогда тебя запрут в потайном бункере… не будут кормить и заставят смотреть этот сраный фильм… Твою мать!
Он покосился на свой живот. Несмотря на то что он все еще нависал над ремнем, даже невооруженным глазом было видно, что «трехдневная диета» забрала у Алексея как минимум пару килограммов. А то и больше.
Справив нужду, он застегнул ширинку и огляделся, выискивая ведерки из-под попкорна. Вдруг там осталось немного воздушной кукурузы?!
Однако все попытки найти хоть одно раздутое кукурузное зерно оказались бесплодными. Выпрямившись, Балашов невзначай взглянул на экран. Увиденное не прибавило оптимизма – тело Ах все еще болталось в петле. Лицо мультяшной девочки почернело, руки и ноги покрылись грязно-серыми пятнами. Над головой «повешенной» монотонно кружили мухи.
«Каким нужно быть больным ублюдком, чтобы все это придумать?!» – с закипающей злобой подумал он. Значит, хозяину этого сумасшедшего дома оказалось мало разыграть цирк с повешением мультипликационной девки. Ему нужно было создать эффект полного реализма, и теперь, очевидно, Ах будет гнить у них на глазах…
Алексей вполголоса выругался и отвернулся.
«Может, не надо было голосовать против этой рыжей сучки?» – осведомился внутренний голос, но Балашов оставил этот вопрос без ответа, лишь сплюнул на пол.
Мысли банкира вернулись к Ирине Воробьевой. Той самой беременной дублерше Жанны. Как все-таки получилось, что о ней стало известно?! Ведь о ней знали только они четверо! Значит ли это, что кто-то из них проговорился?!
Алексей Балашов был практичным человеком, реалистом, который считал ниже своего достоинства размениваться на сентиментальную ерунду. А еще он, хоть и носил золотой крестик, в глубине души был махровым атеистом. В его понимании никаких высших сил, карающих по принципу «око за око», нет и быть не может. Все материально, на материальном сидит и материальным погоняет. Но в то же время он четко осознавал, что каждое действие влечет за собой определенные последствия. Алексей не испытывал угрызений совести в связи с событиями на съемочной площадке, происшедшими двадцать пять лет назад. На тот момент то, что происходило, казалось вполне оправданным и закономерным.
Но, судя по всему, это прошлое вдруг ожило. Спустя четверть века оно, словно некое чудище, кряхтя и хихикая, вылезло из старого, всеми забытого сундука на чердаке и теперь пытается воззвать к их совести.
Он был уверен, что рано или поздно ситуация прояснится. И эта рыжая девка в петле, окруженная роем мясных мух, – лишь чья-то злая шутка. Невзирая на кажущуюся неопределенность ситуации, в которой все они вчетвером оказались, Балашова не покидала необъяснимо странная и вместе с тем незыблемая уверенность, что ничего с ними не сделают. Ну, помучают еще пару дней, поиздеваются, задавая провокационные вопросы, а потом просто вырубят свет и откроют двери, мол, валите, на хрен, отсюда. Он управляющий банка, его уже везде ищут, сбившись с ног и обрывая все телефоны. Рэд Локко – вообще без комментариев. Выкрасть и по-тихому убить в каком-то подземном бункере режиссера такого масштаба – все равно что совершить покушение на Бондарчука. Насчет Юрия он ничего не знал, но как-то слышал, что тот долгое время крутился в мутных кругах, имеющих отношение к криминалу. Муж Жанны – богатый и уважаемый бизнесмен, который вряд ли вот так просто смирится с исчезновением своей супруги, к тому же беременной.
Сделав для себя все эти логические выводы, Алексей заметно приободрился. Никто их убивать не станет. Такое возможно только в ужастиках или книгах Таро, но не в двадцать первом веке.
Он на какое-то время успокоился. Вспомнив о «призовой» посылке для Жанны, где была бутылка с водой, решительно двинулся к женщине.
Она лежала на боку, коленями упершись в живот, и прижимала рукой к полу бумажный пакет. Алексей осторожно потянул пакет за ручки, и тот зашуршал. Жанна встрепенулась, ее глаза широко распахнулись, а руки судорожно вцепились в «приз».
– Отвали, – хрипло потребовала она.
– Поделись водой, – сказал Алексей, нехотя выпуская из пальцев ручки пакета.
– От тебя воняет, – холодно произнесла Жанна, и тот криво усмехнулся, ничуть не смутившись:
– Было бы удивительно после трех суток без ванны благоухать «Кристиан Диором». Ты, кстати, тоже попахиваешь. Я сделаю всего лишь пару глотков. Ты ведь не дашь человеку умереть от жажды?
Лицо Жанны выглядело отчужденным.
– Ты будешь мыть моего ребенка? – спросила она.
«Ты его сначала роди, в свои-то годы», – подумал Алексей.
– Думаю, тебе не придется рожать здесь, – вслух проговорил он. – Не сомневаюсь, что скоро все происходящее с нами закончится. Дай воды! Пожалуйста.
Поколебавшись, Жанна вытащила из пакета бутылку с водой. Она была почти не тронутой.
Пробормотав слова благодарности, Алексей быстро отвинтил крышку и жадно приник к бутылке. После первого глотка он поперхнулся, и вода потекла по его мясистым щекам, Жанне стоило труда забрать бутылку обратно.
– Вчера ты вела себя так, словно эта рыжая кукла – живой человек, – сказал Балашов.
Жанна убрала воду обратно в пакет.
– Мы ничего не знаем. Может, она и была живой.
Они, как по команде, перевели взгляд на экран. На плечо Ах приземлилась черная взлохмаченная ворона и, чуть склонив голову, уставилась на «зрителей».
– Шоу продолжается, – раздался хрипловатый спросонья голос Юрия. – Где моя яичница с жареной колбасой?
Он огляделся, потер заросший щетиной подбородок и посмотрел на Рэда. Режиссер был единственным из пленников, кто еще не проснулся.
– Эй, Витюша, пора вставать. – Юрий подавил зевок. – Тебя ждут великие дела.
Видя, что Локко даже не шевельнулся, он подошел ближе.
– Старик отбросил коньки? – спросил Алексей.
Юрий нагнулся над режиссером, ущипнув его за торчащий как гребень нос. Затем пнул в бок, и Рэд вздохнул, открыв глаза.
– Нет еще, – сказал Юрий. – Спал как младенец. Что снилось, Витя? Розовые слоники? Или как ты снимал очередное дерьмо, идею которого тебе подсказал твой гениальный мозг?
– Оставь его в покое, – прошелестела Жанна. – Если тебе некуда девать злобу, делай зарядку. Приседай и отжимайся, бей кулаками в стекло. Только не доставай никого.
– Милая девочка, я еще даже не начинал никого доставать, – ухмыльнулся Юрий.
– Не советую пробовать, – так же тихо проговорила Жанна, и тот с нескрываемым любопытством воззрился на нее.
– И что ты сделаешь? Ножкой топнешь? Или пукнешь в знак протеста?
Глаза Жанны полыхнули злобной решимостью, но она ничего не сказала.
– Друзья, не будем ссориться, – сказал Рэд, нацепляя очки на нос. – Неужели вы не понимаете, что от нас только этого и ждут – чтобы мы растерзали друг друга?! Лучше посмотрите на экран!
Взоры четырех пар глаз устремились на сверхпрочное стекло. Картинка с болтающейся в петле Ах исчезла, экран окрасился в матово-черный цвет, его разделяла едва заметная красная полоска. Она слегка подрагивала, словно нить, которая то ослабевала, то вновь туго натягивалась, как гитарная струна.
«Как линия кардиограммы на мониторе», – внезапно подумала Жанна.
Рэд испуганно моргнул.
– Если они снова включат печку… – пробормотал он и, запнувшись на середине фразы, притих.
– Прошу вашего внимания, – неожиданно раздался незнакомый голос, и алая линия на экране, вздрогнув, запульсировала в такт словам. Голос был низкий и хриплый, смахивающий на сдавленный шепот человека, которому трудно дышать. – В тысяча девятьсот девяносто пятом году Виктором Матюниным, впоследствии взявшим псевдоним Рэд Локко, на любительскую видеокамеру был снят андеграундный фильм «Седая ночь». Данная картина, длящаяся ровно шестьдесят минут, характеризуется критиками как «крайне жестокий примитивизм и натурализм, выходящий за разумные рамки». Принято считать, что данный фильм по жанру принадлежит к категории слэшер (от английского – slash – «рубить», «резать», «полосовать»), где главный герой картины – маньяк-убийца, жестокий психопат. На самом же деле «Седая ночь» не что иное, как «torture porn», то есть «пыточное порно». Именно это обстоятельство привлекло внимание кинокритиков и общественности к этой картине, поскольку ничего подобного в России в те годы не снималось. Бюджет фильма был минимальным и составил порядка пятнадцати миллионов рублей, что соответствовало по тем временам трем с половиной тысячам долларов. Локко снимал кино на собственные средства. При этом фильм получил свою порцию славы, в основном скандальной.
Сюжет довольно прост и заключается в следующем. Два студента Филонов и Карпенко – Фил и Карпыч – отправляются на автомобиле в Подмосковье на вечеринку. Однако в последний момент мероприятие срывается. Приняв дозу алкоголя, смешанную с наркотиками, молодые люди утрачивают связь с реальностью, что в итоге превращает их в безумных садистов. Сбив на машине пожилую женщину, они, вместо того чтобы отвезти ее в больницу, привозят домой, в деревенский дом, где свою бабушку ожидала беременная внучка, которая готова вот-вот стать матерью. На протяжении всего фильма изуверы мучают несчастную, в итоге погибает и она, и ее ребенок. В фильме отсутствует хеппи-энд. Утром убийцы уезжают как ни в чем не бывало, поджигая залитый кровью дом.
В открытых источниках информации о съемках «Седой ночи» крайне мало. В одном из интервью Рэд Локко заявлял, что кинокартина была снята всего за пять дней в двух местах. Первое – дорожная трасса (Дмитровское шоссе), второе – заброшенный деревенский дом в Истринском районе. Позже этот дом вместе с другими постройками был снесен, а участок был застроен многоквартирными домами. Режиссер признался, что ему было непросто подобрать нужных актеров, и все же они нашлись, хотя никто из них не был профессионалом в области актерского искусства. Ими стали – Алексей Балашов (Карпыч), Юрий Есин (Фил), Жанна Тейн (девичья фамилия – Твардовская), она сыграла Ольгу, и Елена Лосева, бабушка Ольги. Примечательно, что никто из актеров больше не снимался в кино. Следует также отметить, что Елена Лосева скончалась в две тысячи тринадцатом году от инфаркта. Все остальные актеры и сам режиссер пребывают в добром здравии.
Учитывая специфику фильма, «Седая ночь» по понятным причинам не вышла на широкие экраны страны – вряд ли кто-то рискнул бы выдать такой картине прокатное удостоверение. Этот любительский фильм транслировался на частных вечеринках и фестивалях. Год спустя Рэд Локко решил попытать счастья за границей и показать фильм там. Несмотря на яростный шквал критики, «Седая ночь» неожиданно получила премию в номинации «Самый леденящий слэшер года». Запретный плод, как говорится, сладок, и критика фильма только подогрела к нему интерес общественности. Как говорится, черный пиар – самая лучшая реклама, и просмотры этого фильма возросли в разы. «Седая ночь» была запущена в интернет, где его сейчас без труда можно посмотреть в том же ютьюбе, правда с пометкой «восемнадцать плюс».
С момента выхода фильма его сопровождал ряд скандалов. «Седая ночь» на официальном уровне запрещена в некоторых странах, таких как Норвегия, Испания, Сингапур, Малайзия. Что касается территории постсоветского пространства, то и там есть государства, которые не желают видеть у себя вышеупомянутую картину. Это Беларусь, Казахстан, Туркмения, Грузия…
Многих шокировали сцены насилия в фильме, в особенности изощренное убийство новорожденного, которого садисты буквально выковыряли из главной героини, а потом заживо сварили в кипятке. Рэд Локко уверял, что во время съемок, как говорится, ни один кролик не пострадал, но некоторые эксперты утверждали, что на камеру, по сути, снимали самые настоящие пытки, где потоками лилась человеческая кровь. На все нападки Локко неизменно отвечал: «Обратитесь к Жанне, она прекрасно себя чувствует».
По данному поводу правоохранительными органами инициировались проверки. Как-то даже было возбуждено уголовное дело по факту убийства, однако после двухмесячной возни все закончилось ничем, и дело по-тихому закрыли. Главные герои живы, а заявлений об убийстве во время съемок ни от кого не поступало.
У этого фильма существуют фанаты, группы в социальных сетях, в которых с упоением смакуют каждый кадр, где снято насилие. Стоит заметить, что в реальной жизни у главных героев Фила и Карпыча дважды оказывались «последователи», причем убийцами были подростки. В первом случае пьяные отморозки зарезали беременную женщину в подъезде. У самого активного садиста при обыске нашли планшет, где «Седая ночь» была добавлена в категорию «Избранное». В другом эпизоде трое парней искромсали ножами сокурсницу, которая также ждала ребенка. Труп малыша убийцы запихнули в водосточную трубу. И в этом случае все трое состояли в фан-клубе фильма «Седая ночь»…
По мотивам этого фильма создана компьютерная игра «Нежданные гости». Смысл игры почти ничем не отличается от кино. Основной лейтмотив такой – ворвись в чужой дом с оружием, убей всех и иди дальше! Игра пользуется популярностью в определенных кругах молодежи.
Нашлись и противники этой неоднозначной картины. В две тысячи седьмом году на Рэда Локко было совершено нападение неизвестным, который нанес скандальному режиссеру телесные повреждения и порвал одежду, пояснив, что это месть за «Седую ночь». Режиссер уверял, что видел нож в руке злоумышленника, но незнакомца что-то вспугнуло, и он сбежал. Впрочем, даже оказавшись в больнице, Локко устроил пресс-конференцию для журналистов, где поблагодарил нападавшего, которого, к слову, так и не смогли задержать. «Ваши действия – лучшая реклама моему творчеству», – сообщил он под вспышки фотоаппаратов.
Пару слов о Локко. Его первой работой была восьмиминутная короткометражка о том, как мальчик попробовал наркотик, а очнулся стариком. Как выяснилось, он провел в коме всю жизнь и пришел в себя буквально за минуту до смерти. Затем была снята картина «Седая ночь», после которой о Рэде узнала вся страна. С ним стали заключать контракты, и теперь критики считают его выдающимся режиссером. Локко продолжал снимать фильмы, но уже совсем иного толка. Уже в тысяча девятьсот девяносто девятом году ему был дан зеленый свет на съемочную площадку профессионального кино… Но это уже совсем другая история…
Красная линия, напоминавшая кровоточащий разрез, перестала чертить на экране зигзаги, затем превратилась в ровную полоску.
Рэд сделал два шага вперед и оказался перед стеклом.
– И что дальше? – как можно спокойней поинтересовался он. – Все, что было здесь зачитано, можно узнать в интернете, ничего нового вы не сказали. Кстати, с кем имею честь? Это снова ты, Ах? Воскресшая из мертвых?
Линия на экране дрогнула, словно секундная помеха.
– Поскольку эта игра была начата, продолжим ее в том же ключе, – степенно произнес все тот же голос. – Называйте меня Ох. Так будет удобней и проще запомнить.
Губы Юрия изогнулись в акульей улыбке:
– Отлично. Ох и Ах. Как-то странно вы разбрасываетесь кадрами. Ваша подруга неплохо справлялась со своими обязанностями. Зачем же было доводить девочку до нервного срыва? Теперь ее вон мухи облепили…
– Это было ее решение, – прозвучал ответ, и Юрию показалось, что в голосе проскользнуло что-то вроде горечи.
– Так что вам нужно? Может, хватит издевательств? – перехватил инициативу Рэд. – У нас здесь женщина, которая вот-вот родит. Вы держите нас в этой тюрьме третьи сутки, создав при этом невыносимые условия! Снимите, наконец, свою маску и покажитесь! Кто стоит за всем этим «спектаклем»?! Евгений Таро? Это ты все устроил?!
Тяжело дыша, Локко сверлил уничтожающим взором красную линию, и она снова задвигалась вверх-вниз, как живая:
– Нет, я не Евгений Таро. Все, что вам было сообщено, как правильно заметил Рэд Локко, – общеизвестная информация. Но у «Седой ночи» есть и другая сторона. Та, о которой не принято говорить. И эта правда похожа на ту правду, которую скрывают в семье, пряча в дальней комнате подальше от посторонних глаз сумасшедшего сына-урода. Эта правда похожа на жуткий рубец на теле, рубец, из-за которого даже на пляже стыдятся обнажать тело. Похожа на мусор, который неряшливый и ленивый хозяин, вместо того чтобы выбросить, задвигает веником под кровать. Только кого обманывать? Псих из дальней комнаты, привязанный к кровати, никуда не денется. Шрам тоже останется на коже. Как и неубранный мусор.
Рэд скривился:
– Будешь задвигать философские темы, Ох? Извини, но я не в настроении вступать сейчас с тобой в дискуссию. Больше всего я хочу оказаться на свежем воздухе, принять ванну и хорошо поесть.
– У вашего фильма тоже есть рубец, Рэд Локко, – голос словно не слышал режиссера. – Это Ирина Воробьева, тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Мать троих детей, которая воспитывала их в одиночку, без поддержки мужа, который погиб на стройке в результате несчастного случая. На момент смерти Ирина была беременна четвертым ребенком. Некоторое время она числилась пропавшей без вести, затем ее признали умершей. Но вам-то прекрасно известно, что случилось с этой несчастной в ту ночь, когда снималась эта мерзость.
Рэд молча смотрел на экран. Его пальцы неосознанно сжались в кулаки, черты и без того худого лица заострились так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет на скулах, обнажая белую кость. По виску пожилого режиссера скатилась капля пота.
– Мне непонятно, какое отношение эта грустная история имеет ко всем нам, – проговорил он.
– Самое прямое, – прозвучал ответ. – Ирина Воробьева погибла на съемках. Она умерла в жестоких муках, как и ее ребенок.
Алексей отвел глаза от экрана и принялся грызть ноготь на указательном пальце. Жанна смотрела в пол, мысленно успокаивая Диму, который беспокойно ворочался и толкался в животе. Лишь Юрий сохранял спокойствие, достойное буддийского монаха. Он сидел в расслабленной позе, прислонившись спиной к стене, и его лицо не выражало ровным счетом ничего.
– Что… что ты хочешь от нас? – разлепил губы Рэд. По голосу и неровному дыханию Жанна поняла, какого труда давалось измученному режиссеру каждое слово.
– Правду, – коротко отозвалась красная линия. Подпрыгнув вверх, она опустилась и застыла.
– Ничего не было, – буркнул Алексей, убрав мокрый от слюны палец изо рта. На месте содранного заусенца проступила капля крови. – Не было никакой Воробьевой Ирины. Точка. Попробуйте докажите.
Линия снова пришла в движение. Жанна непроизвольно глянула на экран, поймав себя на мысли, что эта алая полоска (так похожая на разрез от бритвы) притягивает ее взгляд с какой-то непреодолимой силой.
«Наверное, так же бесконечно долго можно смотреть на плещущиеся у берега волны», – подумала она.
– Вы и правда считаете, что мне нужно вам что-то доказывать? – полюбопытствовал голос, и в нем чувствовалось неприкрытое удивление. – Разве мы в суде?
– Если вы считаете, что мы каким-то образом причастны к исчезновению этой женщины, почему не обратились в полицию? – возмутился Рэд. – Все вопросы и разногласия следует решать цивилизованным путем. На меня неоднократно жаловались и проводили в отношении меня бесчисленное количество проверок! В итоге я чист как стеклышко! С меня сняты все обвинения! Если лично вам не нравятся мои фильмы, у вас есть выбор – не смотреть их! Я никого силком не тяну к экрану, как это делаете вы! Да, против меня возбуждалось уголовное дело, но оно давно прекращено, так как ничего доказать не смогли! Все это происки недоброжелателей и завистников!
– Если вы не видите суслика, это не означает, что его нет, – ответил Ох. – Все, что вы сейчас говорите, вы можете втолковывать журналистам. Но не мне.
– А кто ты такой? – подал голос Юрий. – Очень интересная позиция – запереть в камере людей, которые тебя даже не видят. Твоя подруга хоть на глаза показывалась!
– Что ж… Ах всегда любила покрасоваться. Я же не вижу в этом необходимости.
Рэд повернулся к экрану спиной и покрутил у виска пальцем.
– Мы имеем дело с безумцами, – выдавил он. – Простите, друзья. Я не знаю, как исправить положение, в которое мы попали.
– Вы напрасно думаете, что распорядок дня, который есть на каждом ведерке, больше не действует, – произнес Ох. – Правила немного изменились, только и всего. Отныне кино будет идти без перерыва, но за отказ его смотреть наказаний не будет. Хотите – смотрите, не хотите – не надо. Режим показа фильма отменяется. Как и попкорн с пивом. Зрителям нашего кинотеатра будет предоставлена только вода – утром и вечером. Туалет будет меняться раз в день, в семь утра. Никаких вечерних обсуждений не будет. Но если хотите что-то сказать, можете встать в полный рост и подойти вплотную к стеклу.
– Кажется, вы забыли, что нас скоро может стать пятеро! – воскликнул Рэд. – Жанна беременна!
– Ирина Воробьева тоже была беременной, – холодно парировал голос.
– Мы никого и пальцем не тронули! – стоял на своем Локко. – Неужели вы думаете, что на съемках, где куча народу, можно вот так запросто, при свидетелях, убить человека? И ничего за это не будет?!
– «Седая ночь» – любительский фильм, – напомнил Ох. – И количество людей на съемочной площадке не регламентировано. Вы были одновременно и оператором, и режиссером. Кстати… после съемок вашего ассистента и одновременно художника по костюмам Ивана Рогожина нашли мертвым в озере. Он утонул в своей машине. Странно, да? И никаких разбирательств по факту смерти не было. А звукорежиссер Сергей Романенко пропал без вести. Назовете это совпадением?
Рэд, пошатнувшись, обхватил голову руками. Задыхаясь, он просипел:
– На мне… нет ничьей крови. Вы ненавидите меня за мои фильмы… За мою индивидуальность и дерзость взглядов… За то, что я не такой, как вы, серая и склизкая масса…
– Про массу хорошо сказано, – похвалил Ох. – Ладно, на сегодня хватит. Вижу, что для откровений вы еще не созрели. Держите воду.
Черный фон на экране тут же сменился прежней картиной с Ах, болтающейся на веревке. Почерневшее лицо девочки почти все было облеплено мухами, а ворона, сидящая на плече бывшего «менеджера», что-то старательно выискивала клювом в рыжих волосах «повешенной».
Сверху с тихим шелестом спустилось чистое ведро, в котором была двухлитровая бутылка.
– Это все он, гаденыш, – проскрипел Рэд. – Чертов шизик Таро. Возомнил себя вершителем судеб, сучий потрох!
– Зачем ему это? – возразил Юрий, глядя, как Алексей отвинчивает крышку у бутылки. – Какой резон этому горе-писателю вписываться в такой замес? Какая связь между Ирой Воробьевой и Евгением Таро?!
– Хрен его знает, – ответил Алексей. – Но то, что на такой диете долго мы не протянем, это факт. Четыре литра воды в день… Получается по литру на человека. И это все.
– Недели на три хватит, – прикинул Рэд.
Жанна с ужасом уставилась на режиссера.
– Я… Если родится ребенок, ему нужны будут молочные смеси… – пролепетала она. – Я не уверена, что у меня будет свое молоко. А если что-то и смогу выцедить, этого будет недостаточно для малыша!
Ответом было тягостное молчание. Жанна по очереди пытливо всматривалась каждому мужчине в лицо, и только Юрий смог выдержать ее взгляд.
– Мне нечем тебя утешить, – произнес он. – Мы внутри консервной банки, которую запаяли снаружи. Бэтмена среди нас нет, и способов, как отсюда выбраться, я не вижу.
– Я вижу, – сказала Жанна. – Нам обозначили требование – сказать правду. И я ее скажу. По крайней мере, у нас будет шанс выжить. У меня и моего ребенка.
Алексей сделал пренебрежительный жест рукой. Он только что закрепил на карабине старое ведро, и трос начал поднимать его вверх.
– Думаешь, ситуация изменится? Что-то мне подсказывает, что она только усугубится, – сказал он.
– Надо попробовать разбить стекло, – предложил Юрий. – Пока еще есть силы.
– Тогда этот псих зажарит нас тут как курицу-гриль.
– Да хрен с ним. Мы все равно медленно подыхаем, так хоть попытаемся спастись.
Рэд с сомнением смотрел на железные стулья.
– Почему бы не попробовать? Только давайте сначала попытаемся выломать стулья. Не головой же биться в пуленепробиваемое стекло?
Он толкнул ногой один из приваренных стульев, и в это мгновение сверху что-то упало. Звук был такой, словно шлепнулось свернутое в рулон полотенце.
Жанна повернула голову на звук и вскрикнула. На глянцево-стальном полу, отчаянно попискивая, извивалась крупная крыса. Было видно, что грызун серьезно травмирован, поскольку двигались только его передние лапки, задняя часть туловища была обездвижена и безвольно волочилась следом. Несмотря на это, крыса упрямо ползла вперед.
– Пожалуйста, уберите ее, – в страхе отшатнувшись, всхлипнула Жанна. – Уберите эту мерзость!
Первым среагировал Юрий. В два прыжка он подскочил к полудохлой крысе и с силой впечатал в нее каблук. Послышался отчетливый хруст, передние лапы грызуна судорожно заелозили по полу, но Юрий не убирал ногу. Только когда писк прекратился, а под подошвой замшевой туфли расплылась крохотная лужица крови, он вздохнул, ослабив нажим. Жанна отвернулась, ее желудок выворачивало наизнанку.
Рэд опустился на стул, потрясенно глядя на грязно-серый комок, сочащийся кровью. В глаза бросался бледно-розовый хвост крысы, свернувшийся в знак вопроса.
– Говорят, крыса может выжить после падения с высоты трехэтажного дома, – только и смог выговорить он.
– Зато теперь у нас есть еда, – заметил Юрий, шаркая испачканной туфлей по полу. Взглянув на побледневшую Жанну, он холодно добавил: – Шутка.
– Да, после попкорна это хоть какое-то разнообразие, – неожиданно раздался знакомый шепот, и Рэд от неожиданности вздрогнул.
– Только будьте осторожны, – продолжал Ох. – Крысы – переносчики заразы. И насчет падений с высоты… Я перебил ей хребет, прежде чем скинуть к вам. Так что она упала к вам почти что дохлой. Подумайте о том, что в следующий раз крыса будет живой и здоровой. И не одна. Ах в свое время развела целый питомник, и сейчас они голодные. Впрочем, как и вы. Надеюсь, мысли об этом немного стимулируют вашу мозговую деятельность. И еще, я забыл об одной детали. Сегодня фильм бесплатный. С завтрашнего дня за показ будет взиматься плата.
Голос умолк, зато «ожила» картинка на экране, где в петле покачивалась «мертвая» Ах. Ворона, выдрав из головы девочки несколько клочьев рыжих волос, вдруг посмотрела на пленников. Смотрела долго и испытующе, и Рэд был готов поклясться, что у нарисованной птицы совершенно не птичий взгляд.
«Она смотрит как человек», – подумал он уныло.
Каркнув, ворона повернулась и одним взмахом крепкого клюва вырвала из глазницы Ах помутневший глаз, с которого сорвалась бесцветная капля. Ребенок внутри Жанны боднул ее с такой силой, что она прикусила язык.
«Сегодня вечером, – шевельнулось у нее в мозгу. – В крайнем случае – завтра утром. Я стану матерью».

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие пятое

Они вышли из дома и направились к машине, припаркованной у колонки.
– Мне жарко, – сказал Карпыч и нервно передернул плечом. – Уже вся спина мокрая и горячая.
– Так иногда бывает, – ответил Фил. – Не обращай внимания.
Карпыч фыркнул.
– Мне все время кажется, что за нами следят, – поведал он приятелю заговорщическим тоном.
Фил кивнул:
– Я это заметил, как только мы сбили старуху. Поэтому надо быстрее ее затащить в дом и закрыть все двери.
Карпыча охватило странное чувство – страх, смешанный с возбуждением. Он открыл багажник и услышал, как разочарованно присвистнул Фил.
– Ну вот, – буркнул он недовольно. – Привет Плюшкину. Сдохла она.
Карпыч нахмурился. Потрогал бледное морщинистое лицо с открытыми глазами, на котором застыл немой крик. Из багажника несло кровью и мочой.
– Она ведь сама умерла, правда? – спросил Карпыч, воровато оглядываясь. – Я не мог затормозить. Она просто выскочила на дорогу, как зайчик.
– Зайчик-побегайчик, – рассеянно проговорил Фил. – Но она нам, дружище, особенно и не нужна. Для нас главное – та беременная самка в доме.
– Самка? – озадаченно переспросил Карпыч.
– Ты видел ее глаза? Они блестят в темноте.
– Ты же говорил, что это твоя Лерка.
– Она просто притворялась. Ведьмы это умеют. – С этими словами Фил захлопнул багажник. – Это две ведьмы, – добавил он. – Старая и молодая. Старой уже нет. А вторая… – Он тяжело задышал, словно после стремительного бега. – Она должна родить… – Фил огляделся по сторонам, но кругом царила кромешная темень. – Она хочет родить дьявола.
Карпыч почесал нос, затем полностью расстегнул джинсовую куртку. Ощущение духоты и нестерпимого жара не проходило, ему казалось, что его поместили в гигантскую духовку.
– Я никогда не видел дьявола, – признался он. – Только в фильмах. – Он вдруг резко оглянулся, его лицо перекосилось от испуга. – Ты слышал? Там кто-то есть.
– У ведьм есть защитники, – прошептал Фил. – Серые тени. Они рядом и будут пытаться защитить беременную самку.
– Нас только двое, – Карпыч боязливо посмотрел в сторону леса. Верхушки деревьев, шелестя листвой, тревожно качались.
– Возьми мафон, – приказал Фил. – Мы сделаем все как нужно.
– Ведьма с блестящими глазами, – с трудом выговаривая слова, произнес Карпыч. Он достал с заднего сиденья автомобиля двухкассетный магнитофон «Шарп». – Нам… нужно вытащить из нее ребенка? Мы ведь собирались ее трахнуть!
– Мы стимулируем роды, – решил Фил. – Пусть все идет своим ходом. Давай, шевели булками.
Карпыч зашагал к дому, а Фил, прихватив пакет с алкоголем, поспешил следом за другом.
Только вновь оказавшись в доме, Карпыч почувствовал себя уверенней. Поставив магнитофон на кухонный столик, он первым делом сорвал с себя куртку.
– Жарко… – бормотал он, то и дело смахивая со лба крупные капли пота.
– Запри дверь, – велел Фил, заходя внутрь. – И закрой окна занавесками. За домом могут следить.
Он вынул из пакета бутылку «Распутина» и зубами открутил крышку. Фил сделал глоток и увидел Ольгу. Очнувшись, женщина медленно ползла к выходу, ее необъятный живот, будто громадный шар, волочился по полу, перепачканному грязью от обуви непрошеных гостей.
– Мы не дадим тебе уползти! – взвизгнул Фил. Подскочив к Ольге вплотную, он с размаху ударил ее ногой в лицо. Носок ботинка пришелся в переносицу, голова Ольги резко дернулась, и она, обмякнув, распласталась на истрепанной ковровой дорожке, которая тут же начала темнеть от расползающейся крови.
– Ты родишь только тогда, когда мы этого захотим, – прошептал Фил, безумно вращая сузившимися зрачками.
Карпыч тем временем добросовестно выполнял указания приятеля. Когда все окна были плотно закрыты занавесками, он нажал на магнитофоне клавишу «воспроизведение».
«Хирургия, – тут же взревел „Шарп“ хриплым голосом Борова. – Ужасы больницы „морг“!.. сейчас ты станешь заикой… адский аборт… полчища зомбирующих эмбрионов… ждут в аду своих матерей!..»
Глаза Карпыча вспыхнули триумфальным блеском. Раздувая ноздри, словно волк, учуявший раненую жертву, он плотоядно уставился на Ольгу, которая со стоном пыталась подняться. Сглотнув подступившую слюну, Карпыч снял с себя влажную от пота футболку. На его худой шее, тускло поблескивая, болтался серебряный крестик.
– Как это символично – и музыка сегодня вместе с нами! – воскликнул Фил. Шагнув к приятелю, он сорвал с него крест. – Иисусу лучше не видеть, что сейчас будет происходить.
Произнеся эти слова, он швырнул крестик на истоптанный пол.
«Адский аборт… Под наркозом пытки садизм! Садизм! Ночи кошмар! Ужасы больницы морг!» – надрывался голос, звучавший из магнитофона.
Глядя на Карпыча, Фил тоже последовал его примеру и снял с себя рубашку. На его левой груди, покрытой редкими волосками, был вытатуирован скалящийся череп в капюшоне.
– По… пожалуйста… – пролепетала Ольга, размазывая по бледному лицу кровь. – Не надо…
Сквозь слезы она видела двух сумасшедших, которые с жуткими ухмылками склонились над ней, словно стервятники над смертельно раненной ланью.

* * *

– Если вы боитесь за свои шкуры, я все расскажу сама.
Алексей метнул в сторону Жанны взгляд. На мгновение банкир поразился, как сильно состарилась эта женщина за минувшие трое суток. Но, несмотря на изможденный вид и темные круги под глазами, сейчас ее глаза горели отчаянной решимостью.
«Похожа на волчицу, которая защищает своего детеныша от охотника», – подумал Алексей.
– Считаешь, в этом есть какой-то смысл? Тот, кто сидит за стеклом, и так все знает, – сказал он.
– Судя по всему, знает. Только не все, – уточнил Юрий. Пинками он отфутболил дохлую крысу к ведру с нечистотами, затем взял ее за хвост и швырнул внутрь. При этом его лицо было совершенно спокойным.
– Тому, кто все это затеял, нужно показательное шоу, – произнес он, вытирая пальцы о джинсы. – Массовое раскаяние. Это не Ох, а Робин Гуд, блин. Спасатель мира и человечества.
– Я должна рассказать, – упрямо повторила Жанна.
– Ты уверена, что нас простят? – проникновенно спросил Рэд. – Милая, неужели ты думаешь, что, как только случившееся выплывет наружу, нас под звуки оркестра выпустят отсюда? Перед нами человек, которого буквально распирает от гордости за то, что только он способен восстановить справедливость. Он жаждет наказания и душевно болен.
– Я не хочу, чтобы меня и моего ребенка сожрали крысы, – замотала головой Жанна, и ее взор непроизвольно устремился к поблескивающим разводам крови на полу – все, что осталось от грызуна. – Нужно использовать любой шанс спастись.
– Ну, скажем так, – задумчиво проговорил Есин. – Даже если здесь окажется десяток крыс, мы их быстро затопчем. Не забывай, это обычные помойные падали, а не жуткие людоеды из фильмов ужасов. Они так же боятся нас, как ты их. Никто тебя не сожрет. И твоего карапуза, когда он родится, тоже.
– Десяток крыс, – повторил Рэд. – Десяток мы, предположим, затопчем. А если их будет пятьдесят? Сотня? И все они голодные?!
С яростью глядя на экран, где уже мелькали финальные кадры, он подошел к нему.
– Эй, вы! – заорал он, ударив кулаком по стеклу. – Я хочу знать, что случилось с писателем Таро! Тем самым Евгением Таро, что притащил меня на эту чертову вечеринку! Он с вами заодно? Он и тот, кто с нами говорит, – одно и то же лицо?! Если это так, подтвердите! Проклятье!
Экран ожил, алая строчка деловито задвигалась вверх-вниз.
– Хочешь поговорить, Рэд? – невозмутимо осведомился Ох.
– Я знаю, что это ты, конченый ублюдок, – процедил сквозь зубы режиссер. Он потирал свои сухие кулаки с узловатыми костяшками, словно собирался броситься в драку. – Я слышал, что ты сумасшедший! Нормальный человек не станет писать такую слякотную рвоту, как это делаешь ты! И зачем я только связался с тобой, чертов урод!
– Ты закончил? – холодно спросил Ох.
Рэд хрипло дышал, свисавшие с его головы слипшиеся от пота и грязи волосы колыхались, как водоросли на дне мутного пруда; разбитые очки съехали на нос, грозя свалиться на пол.
– Я хочу знать, где Таро, – устало произнес он. – Потому что я уверен, что это твоих рук дело.
Ох сипло засмеялся, и Юрий подумал о клубке извивающихся змей. Звуки, доносившиеся с той стороны, больше всего напоминали трение скользкой и прохладной кожи пресмыкающихся.
– Боюсь, тебе не очень понравится, как сейчас выглядит Таро, – сказал Ох. – У этого графомана в данный момент не совсем подходящее настроение для беседы.
– Я тебе не верю! – Рэд вызывающе смотрел на бегущую зигзагообразную линию. – Психопат хренов!
Линия замерла, будто наткнувшись на невидимое препятствие, затем нехотя заскользила дальше.
– Я, как и моя сестра Ах, не терплю оскорблений. Вы забыли про сауну? Я могу сделать так, что все то, что с вами происходит сейчас, покажется отдыхом в санатории.
– Не зли его, старик, – вполголоса промолвил Юрий. – Мячик не на нашей стороне поля.
Локко резко крутанулся на каблуках, повернувшись к мужчине.
– Я тебе не старик, – проскрежетал он. – Закрой свое вонючее хлебало, щенок!
Алексей захлопал в ладоши:
– Вот он, настоящий Витя Матюнин! – провозгласил он. – Тот самый Витя, который уже тогда знал, как именно будет сниматься его знаменитая «Седая ночь»!
Рэд скрипнул зубами:
– Ты тоже захлопни пасть! Сраные дегенераты, вы ни черта не изменились с тех пор! А стали еще хуже!!! – Он снова уставился в экран. – Я. Требую. Показать. Евгения Таро, – чеканя каждое слово, проговорил режиссер. – И если это твоих рук дело, я вырву твое сердце своими руками! Ну?!
Вместо ответа экран, на котором мелькали титры, посветлел, затем, словно издеваясь, вновь вспыхнул грязно-белесыми буквами: «СЕДАЯ НОЧЬ».
– Я сейчас блевану, – скривился Алексей.
– Все никак попкорн до конца не выйдет, Карпыч? – хмыкнул Юрий. – Ничего, пару дней на строгой диете, и блевать будет нечем.
– Давайте сломаем стулья! – закричал Рэд. – Надо что-то делать!
Юрий несколько секунд молча смотрел на пуленепробиваемое стекло, затем перевел взор на стулья, расположенные в шахматном порядке. Их ножки были приварены к трем параллельно располагающимся швеллерам.
– Сами швеллеры не отодрать, они намертво вмонтированы в пол, – сказал он. – Боковые ножки стульев тоже сварены между собой, друг от друга их вряд ли получится оторвать. И если попытаться оторвать, то только от швеллеров, причем все вместе. – Он поднялся с пола. – И бить следует одновременно, ногами в ребра сидений. Если ударять в спинку, стулья будут только пружинить. – Юрий повернулся к Алексею: – Вставай, толстяк.
Балашов окинул мужчину ничего не выражающим взглядом.
– Тебе мало было удара током и «сауны», Фил?
– Вставай, или мне придется дать тебе под зад.
Алексей моргнул, но тут же взял себя в руки, и его пухлые губы растянулись в глумливой ухмылке:
– Не много ли берешь на себя? Это тебе не кино, дружок.
– Разницу между кино и реальностью я уже увидел. Надеюсь, и другие это понимают. А теперь поднимай свой жирный зад. Или ты хочешь сдохнуть здесь, в обнимку с ведром какашек?
Пробурчав что-то невнятное, Алексей с трудом встал. К ним приблизился Рэд.
– Удар на раз-два-три, – скомандовал Юрий. – И… раз, два… три!
Три ноги одновременно ударили в железную конструкцию, стулья вздрогнули.
– Еще раз! – рявкнул Юрий. – Раз… два… три!
Лицо Рэда покраснело, каждый удар отдавался болезненным уколом в лодыжке, сердце ухало, как паровой молот. Алексей тоже тяжело дышал, пот градом катился по его хмурому, сосредоточенному лицу.
– Раз… два… три!
С очередной попытки арматурина, скрепляющая третий и четвертый стулья, лопнула, блеснув свежим металлом в месте разлома. Одновременно оторвались две крайние ножки стула, и скособоченная конструкция лениво закачалась в воздухе, а потом замерла.
– А ты говорил, отодрать не получится, – удовлетворенно пропыхтел Алексей.
– Берем за спинки и раскачиваем, – сказал Юрий. – Поехали!
Пока троица возилась со стульями, фильм внезапно оборвался.
– Еще… давай! – гаркнул Юрий. – Тяни! На себя! Теперь обратно! Синхронно!
Раздался звонкий звук «ПАМ!» – третью ножку стула вырвали буквально с мясом.
– Поднажали! – завопил Алексей. От напряжения его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. – Давай!
– Эй, – неожиданно прозвучал дрожащий голос Жанны. – Посмотрите… посмотрите на экран!
Мужчины синхронно повернулись в сторону пуленепробиваемого стекла.
Камера, ведущая съемку, мерно плыла по узкому темному коридору, который освещался редкими лампами, спрятанными в металлические сетки. Внезапно «оператор» резко свернул куда-то направо и оказался в тесной каморке с низким потолком, с которого на проводе свисал переносной светильник. Посреди комнаты на табурете сидел обнаженный по пояс плотный мужчина, его руки были заведены за спину, а лысая голова безвольно опущена на грудь. Рядом притулился крошечный стол, на котором стояла жестяная миска и стопка книг, названия которых из-за резких движений смартфона прочитать было невозможно.
К пленнику кто-то бесшумно подошел и сунул ему под нос мутную склянку. Мужчина с голым торсом чихнул и встрепенулся. Камера отодвинулась назад, громадная фигура в черном комбинезоне на голое тело торопливо отступила в тень. Это длилось всего долю секунды, но у Жанны от этих мимолетных кадров по коже пробежал жгучий мороз. Словно ее в открытом море задела плавником проплывшая мимо опасная хищница с острыми, как бритвы, зубами.
«Такая, как акула, – автоматически подумала она, вспомнив татуировки. – О боже… Это еще кто?!!»
– Доброе утро, – прозвучал голос Оха. – Нашатырь, конечно, не самое приятное средство пробуждения, но это лучше, чем удар по голове, верно?
Сидящий на табурете поднял трясущуюся голову.
Рэд вздрогнул и отшатнулся. Камера вновь приблизилась к раздутому лицу мужчины. Оно было опухшим и лилово-синим от побоев, с разорванными губами, пустые глазницы зияли глубокими дырами, из которых сочился мутно-багровый кисель.
– Твою мать… – выдавил Рэд. – Таро…
– Представьтесь, пожалуйста, – вежливо произнес Ох, и мужчина, втянув, словно пес, ноздрями воздух, повернулся на звук голоса.
– Представьтесь, – жестче повторил Ох, и изувеченный пленник торопливо закивал, выдувая изо рта розовые пузыри:
– Таро. Евгений Таро.
Огромный человек, хранивший молчание, вновь выступил из тени. Бесшумно шагнув к столу, он взял одну из книг. Мелькнула часть его широченной спины, иссеченная шрамами, но больше всего в глаза бросались редкие пегие волосы, свисающие с бугристого черепа. На толстых, как бревна, руках громилы были ярко-желтые резиновые перчатки.
Рука приблизила книгу к камере вплотную, и стало видно название: «НЕРОЖДЕННЫЙ».
– Это книга Евгения Таро, – пояснил Ох. – Не менее мерзопакостная херота, чем ваш фильм, Рэд Локко. Она примерно о том же самом, о чем повествует «Седая ночь». Насколько я понимаю, вы даже консультировали этого так называемого писателя, когда он писал сей «шедевр». Спелись в дуэте, голубки.
Все время, пока Ох говорил, Таро лишь тяжело дышал и бестолково вертел головой по сторонам, словно пытаясь уловить, в какой стороне источник звука. Он напоминал дикое животное с завязанными глазами, которое на поводке вывели на оживленную площадь. Искусанные в кровь губы то кривились, как у капризного ребенка, то ширились в совершенно безумной улыбке, глядя на которую Жанне хотелось кричать от ужаса.
– И что? – глухо спросил Рэд. – Этот человек кого-то убил? Я имею в виду Таро.
– Вы считаете, что для наказания нужно обязательно физическое уничтожение человека? – удивился Ох. – Вы глубоко заблуждаетесь, Рэд. Своими отвратительными книгами Евгений Таро убивает души людей. Он убивает сердца и разум молодежи. Он ослепляет их, не позволяя видеть прекрасное. Как можно наслаждаться пытками и жестокими убийствами? Как можно взахлеб читать о процессе пожирания еще живого человека? А ведь это все плод его больного воображения. Знаете, я провел небольшой мониторинг среди групп, посвященных его так называемому творчеству в социальных сетях. Думаю, вы удивитесь, когда я сообщу вам, как выглядит среднестатистический читатель книг вот этого существа, сидящего перед вами. Хотите знать?
– Извольте, – бросил Рэд.
– Это девушка лет шестнадцати-семнадцати. Да-да, вы не ослышались, основной контингент почитающих талант Таро – девушки. Как вы полагаете, что творится в голове молодой красивой особы, будущей матери, после прочтения такой пакости, как «Нерожденный»? Где только сцена убийства младенца занимает три страницы?
Никто не ответил. Книга, маячившая перед камерой, исчезла.
– Но книга есть книга, – после паузы снова заговорил Ох. – Отчасти вы правы, в книге невозможно убить по-настоящему, как в вашем фильме. Поэтому к Таро я отнесся чуть мягче. Толерантней, как сейчас модно говорить.
После этих слов ногти Жанны с силой впились в ладони.
«Чуть мягче?! – Эта мысль вспархивала в ее мозгу, находящемуся на волоске от безумия, подстреленной птицей. Перед глазами снова возникло изуродованное лицо писателя с рваными дырами вместо глаз. – Что же он приготовил для нас?!»
Здоровяк в комбинезоне и желтых перчатках аккуратно положил книгу на стол и повернулся лицом к оператору Оху. Только сейчас стало видно, что на неразговорчивом помощнике Оха надета маска – в камеру, ухмыляясь, смотрел слегка измятый бледно-розовый смайлик. Здоровяк шагнул ближе к камере, сквозь черные отверстия блеснули настоящие глаза, скрывающиеся за маской.
– Эй, парень! – позвал Ох, переводя камеру на Таро. – Господин писатель!
Таро с готовностью поднял голову, точь-в-точь как собака, услышавшая голос хозяина.
– Ты можешь кое-что сказать своему приятелю, режиссеру Рэду Локко, – предложил Ох. – Ну, там, передать привет или высказать пожелания. У тебя есть одна минута.
Таро слепо таращился в камеру, его разбитые, покрытые запекшейся кровью губы чуть шевельнулись.
– Минута, – повторил Ох.
– Бог ты мой, – не выдержал Рэд, – прекратите это немедленно!
– Рэд? – дрогнувшим голосом пролепетал писатель. Он говорил так, словно всасывал остатки сока через трубочку. – Рэд Локко? Ты здесь?!
– Мне очень жаль, что все так вышло, старина, – с усилием выговорил режиссер. – держись. Мы… – он замешкался на секунду, – Мы тоже в западне. И, к сожалению, ничем не можем тебе помочь.
Таро шмыгнул носом.
– Мне сказали… – снова заговорил он, – что когда я съем свою книгу… то все закончится… – Он провел кончиком языка по изодранным губам. – А я не мог смотреть, как рвут… – последовал очередной всхлип, – рвут мои книги… а теперь я почти ничего не вижу.
Вся четверка «зрителей», оцепенев от страха, смотрела на экран, не в силах вымолвить ни слова.
– Кругом темнота. Мне страшно, Рэд, – опять захныкал Таро. – Мне кажется, я ослеп! Если ты меня видишь и слышишь, помоги мне! Пожалуйста. Я очень боюсь и… хочу домой.
Из рыхло-багровых глазниц потекли свежие ручейки розовой жидкости, коктейль из крови и слез.
– Спасибо, что были с нами, – прозвучал вежливый голос Оха.
Таро продолжал что-то бубнить, но массивная рука в желтой перчатке похлопала его по плечу, призывая молчать, и писатель тут же заткнулся.
– Перед уходом я кое-что покажу вам, – добавил Ох и, немного отступив назад, направил камеру на громилу. «Смайл», поняв, чего от него хотят, кивнул, принимая команду к исполнению. В его руках появился ключ, с помощью которого он ловко освободил руки писателя. Обе были покрыты синяками, с забинтованными запястьями, повязки пестрели темными пятнами. Разбинтовав одну из рук, громила взял со стола матовый шланг и воткнул один конец его в закрепленный на вене Таро катетер, а другой – себе в рот. После короткого вдоха по шлангу побежала свежая кровь, и «смайл» тут же сунул его в миску.
Писатель лишь тихо ойкнул, даже не пытаясь сопротивляться.
– Вы смотрите ваше кино, – сказал Ох. – Пока что только смотрите… А вот Евгений Таро совмещает сразу два дела. Он слушает собственную книгу «Нерожденный» и делает еще кое-что.
Когда миска заполнилась кровью, «смайл» заученным движением убрал шланг, закрыв клапан катетера. Таро, издав болезненный вздох, заелозил на табурете. После этого его руки вновь были закованы в наручники.
Между тем здоровяк взял одну из книг, открыл ее на середине, и, вырвав несколько страниц, смял их, после чего сунул в наполненную кровью миску.
– Черт возьми, – прошептал Алексей, побелев от страха. – Он сейчас… – Умолкнув, он замер. Слова и не требовались, и так было понятно, что произойдет дальше.
Когда бумага пропиталась кровью, «смайл» засунул скомканный лист в рот Таро. Писатель начал послушно жевать покрасневшую страницу, кровь текла по губам и подбородку, капая на грудь.
– Сейчас ему будут читать, – радостно сообщил Ох.
Как только Таро, давясь и всхлипывая, проглотил первый лист, громила мгновенно запихнул в его рот следующий. Подавившись, Таро закашлялся, и «смайл» участливо похлопал писателя по спине. Он подтянул к себе миску с кровью и почти силком вставил ее край в зубы Таро. Писатель сделал несколько жадных глотков алой жидкости и наконец-то покончил со второй страницей.
– Всухомятку не так быстро получается, – объяснил Ох. – Ну вот и славно. Не будем им мешать. Оставим их одних, согласны? У Таро еще много дел. Сегодня он должен съесть половину своего творения и послушать собственную книгу.
На столе рядом с миской появился допотопный диктофон, и здоровяк нажал на клавишу «воспроизведение».
«Черный „Мицубиси“ остервенело несся сквозь дождливую ночь, – неторопливо начал рассказчик. – Казалось, автомобиль хотел обогнать время. Ледяные капли попадали в окно, и Фил закрыл его…»
Таро громко рыгнул.
Жанна сжала челюсти, но истошный вопль все равно рвался из глотки. Камера заскользила по шершавым стенам, Ох явно выходил из пыточной. Спустя пару секунд он уже стоял в коридоре.
– Вы смотрите кино, он ест свои книги, – промолвил он как нечто само собой разумеющееся. – Все справедливо.
– Вы сумасшедший! – вскрикнула Жанна.
– Три книги Таро привез с собой на юбилей фильма Рэда, – известил Ох, пропустив обвинение женщины мимо ушей. – Я так предполагаю, он намеревался кому-то подарить их с автографом. В свое время я смог выкупить всего лишь девять книг. В книжном магазине я заказал еще две. Так что голодная смерть вашему приятелю пока не грозит.
– Зачем ты ослепил его? – нахмурившись, спросил Юрий. – Он не выглядит агрессивным.
– Он постоянно жаловался на яркий свет, – охотно пояснил Ох. – Не мог же я выключить свет в комнате!
Юрий подавленно молчал.
– Что… что ты… – Рэд начал задыхаться, проглатывая слова. – Что ты хочешь сделать с нами?!
Ответа не последовало. Вместо этого экран мигнул, как если бы очнулся от дремы, после чего перед ошарашенными «зрителями» в сотый раз заплясали донельзя знакомые кадры.
Рэд медленно сполз на пол. Казалось, он совершенно забыл о железных стульях, которые были почти выкорчеваны из швеллеров.
– Кто это? – прохрипел он. – Кто?! Если это не Таро, кто держит нас здесь?! Кто этот огромный… в маске?!!
Алексей пошатнулся и, задев ногой ведро с испражнениями, опрокинул его. Нечистоты разлились по полу зловонным озером. Юрий хохотнул и, подхватив свою грязную рубашку, закрыл лицо. Жанну вырвало.
– Кто это? – прошептал Рэд. Мерзкая лужа коснулась штанины его брюк, но он даже не заметил этого. – Кто эти люди?!

* * *

Эту ночь Жанна практически не спала. Если в предыдущие сутки усталость брала верх над всеобъемлющим страхом и она изредка погружалась в кратковременный тревожный сон, то сейчас она просто лежала, дрожа и стиснув зубы. Как только женщина опускала веки, перед ней вырисовывалось безглазое лицо писателя Таро, покорно жующего листы собственной книги.
«Вы смотрите кино… Он ест свои книги…» – скрипел в ушах отвратительный голос Оха.
Поэтому она просто лежала, поджав под себя ноги. До слуха доносились звуки фильма «Седая ночь» – на этот раз отвратительные кадры крутили без остановки круглые сутки.
Около четырех утра Жанна захотела в туалет. К своему удивлению, она увидела, что из всех остальных узников «кинотеатра» спит лишь Алексей. Юрий и Рэд бодрствовали, разговаривая, причем тут же умолкли, как только она поднялась, и как-то странно посмотрели на нее.
Она потребовала, чтобы те отвернулись, но никто из них не шевельнулся. И тот и другой внимательно наблюдали за Жанной, но ей уже было все равно. Справив свои дела, она, покачиваясь от слабости, вернулась на свое место и легла, будто больная собака. Юрий и Рэд проводили ее многозначительными взглядами, и это не ускользнуло от внимания Жанны. Где-то внутри начало болезненно покалывать, осознание надвигающейся беды ширилось, как громадная опухоль. Юрий похотливо улыбнулся и зачем-то лизнул средний палец. Она вздрогнула.
Этот человек вызывал уже не просто отторжение и неприязнь, а откровенный страх. У Юрия был вид человека, который, улыбаясь, переезжает машиной собаку. Или человека.
«Они что-то задумали, – испуганно прошелестел внутренний голос. – Пока ты лежала, они приняли какое-то решение… К черту, – мысленно проговорила она, смыкая веки. – К черту все…»
Ребенок в животе резко дернулся, Жанна охнула. Толчок был таким сильным и красноречивым, что ее мозг пронзило слепящей молнией: «Сегодня я стану матерью».
Вскоре шум от фильма и неразборчивый разговор Юрия с Рэдом превратились в монотонно-унылое гудение, которое постепенно заполнило всю ее голову. Но, как ни странно, ее организм воспринял это как успокаивающее средство, сознание затуманилось, и Жанна провалилась в сон.

Она проснулась оттого, что кто-то крепко вцепился в ее руки, раздвинув их в стороны и прижав к полу. Жанна распахнула глаза, судорожно хватая ртом затхлый воздух. Над ней, будто растрепанный падальщик, нависал Рэд. Его раскрасневшееся, блестящее от пота небритое лицо отделяли от ее собственного лица всего несколько сантиметров. От пожилого режиссера разило потом, мочой и еще какой-то кислятиной. Щетина на его костлявом подбородке напоминала кончики серебряных иголочек, которые каким-то чудом проткнули кожу, стремясь наружу.
– Жанночка, – он нервно улыбнулся. – Дорогая моя вишенка…
– В чем дело?! Немедленно убери руки! – закричала она, пытаясь вырваться, но хватка Рэда, несмотря на возраст, была жесткой и безжалостной.
Жанне чудилось, будто кисти ее рук зажали в стальные тиски. Одновременно она с ужасом осознала, что не может пошевелить ногами. Чуть приподняв голову – мешал выпирающий барабаном живот, – Жанна увидела грузную фигуру Алексея, который всем своим весом навалился на ее колени.
– Отпустите меня! – завизжала она. – Что вы задумали?!!
Рэд ухмыльнулся, показывая ровные белые керамические зубы, чудеса современной стоматологии.
– Я тебя безмерно уважаю, дорогая Жанночка, – скороговоркой начал он. – И даже люблю, как отец. Но… чем быстрее мы повторим то, что сделали в кино, тем быстрее нас отпустят.
Жанну словно окатили ледяной водой.
– Что… чт… – от сковавшего ее ужаса она начала заикаться. – Что знач… значит «пов… торим»?!
Режиссер торопливо закивал:
– Тебе будет немного больно. Зато потом все станет хорошо. Ты ведь сильная девочка, правда? Вспомни, через что пришлось пройти Ире на съемках.
– Давай быстрее! – выкрикнул Алексей, и неожиданно рядом с Жанной оказался Юрий, в его руках были очки Рэда. Широко улыбаясь, он выдавил разбитое стекло из оправы, аккуратно зажав самый крупный осколок в зубах. Затем наклонился и одним движением задрал на Жанне сарафан, оголяя беззащитный живот.
Наконец до нее дошел весь ужас происходящего, в глазах потемнело. Жанна вдруг поймала себя на том, что вся нижняя часть ее тела покрыта липкой жидкостью.
«Воды отошли?!» – мелькнула в мозгу женщины мысль.
– Нет. Нет, нет, нет, – ошеломленно проблеяла она. – Не надо, пожалуйста!
Юрий с удовлетворенным видом кивнул и вынул изо рта блеснувший осколок.
– Артистично. Ты кричишь почти как в фильме двадцать пять лет назад, – заметил он.
Присев на корточки, он с помощью Алексея начал с силой раздвигать ее ноги.
Рэд склонился еще ближе, его острый нос почти упирался в побелевшее лицо беременной женщины:
– О, смотри! – захихикал Алексей. – Голова показалась!
Жанна зашлась в нечеловеческом крике.
– Мы просто съедим его, – хрипло пробубнил Рэд. Капля пота сорвалась с его носа и попала прямо в рот Жанны, из которого рвались душераздирающие вопли. – Так мне передал Ох. Пока ты спала, он выдвинул свои требования. Мы устраиваем мясной хардкор в прямом эфире. Ох хочет снять свой фильм. Мы должны вчетвером съесть твоего мальчика.
– Вче… твером?! – прохрипела Жанна. Разум окутывала кровавая пелена, перед глазами плясали языки пламени. Область таза и бедер стегала нестерпимая боль, будто ребенок внутри нее внезапно покрылся жестким хитином и теперь активно рвался наружу, раздирая ее внутренности своим колючим покровом.
– Ты ведь с нами? – засмеялся Юрий. – Это будет самый лучший фильм.
Между ног что-то потекло, и ее скрутило от череды конвульсивных спазмов.
– Ты уже дала ему имя? – прошептал Рэд. – У такого экзотического блюда должно быть имя.
– Держи ее! – прикрикнул Юрий, наклоняясь ниже.
Жанну трясло, она брыкалась и извивалась, словно сквозь нее пропускали электрический ток.
– А вдруг нам повезет и там двойня? – прозвучал каркающий голос Рэда.
Жанне казалось, что она пребывает в каком-то ядовито-влажном тумане.
– Этого хватит нам на целую неделю, – продолжал говорить режиссер. – Давай, тужься! Смотри на меня. Доверься мне!
Кричать сил не было, из глотки вырывались лишь жалкие всхлипы. Посиневшие пальцы прижатых к полу рук слабо подрагивали.
– Пожалейте, – выдохнула она и… открыла глаза.
Никакого Рэда над головой, никто ее не держал и не пытался вскрыть живот. Со стороны экрана доносились звуки фильма «Седая ночь», реплики каждого из героев Жанна знала уже практически наизусть. «Кинотеатр» был густо пропитан зловонием нечистот – после того как Алексей перевернул ведро, Юрий заставил банкира вытереть пол собственным пиджаком, и между ними едва не завязалась драка. И хотя камера была кое-как вычищена, вонь все равно осталась, теперь ее источал пиджак Алексея.
– Сон, – вслух прошептала она. По щеке скатилась одинокая слеза. – Господи, всего-то сон…
Жанна осторожно села, глубоко дыша. Живот резко вздрагивал, словно живой, только сейчас она поняла, что между бедрами скопилась горячая влага. Она описалась или у нее действительно отошли воды?!
Взгляд Жанны метнулся на экран. 3:46 утра.
Внутренности скрутило, будто кто-то внутри собирался торопливо завязать ее кишки в узел, и она вскрикнула. Спустя секунду живот отпустило.
«Схватки, дорогуша, – заговорил внутренний голос. – Рано или поздно это должно было случиться…»
Юрий, лежащий неподалеку, поднял голову. Жанна перехватила его изучающий взгляд, и ее охватила паника.
«Сейчас все повторится. Они вытащат ребенка и…»
Схватки повторились. На этот раз они была настолько сильными, что Жанна застонала, зажмурившись от боли. Нижнюю часть тела ломило и тянуло, мускулатура матки судорожно сокращалась. Она стиснула пальцы с такой силой, что на руках проступили вены.
Есин поднялся и шагнул к ней.
– Не подходи! – завопила Жанна, сверкнув глазами. – Убийца!
По заросшему лицу мужчины скользнула едва приметная тень, которая тут же исчезла. Глаза Юрия оставались холодными и настороженными.
– Что ты знаешь про убийство? – тихо спросил он.
– Не приближайся ко мне!
От криков Жанны проснулся Рэд, следом за ним – Алексей, он непонимающе крутил взлохмаченной головой.
– Что случилось? – сиплым голосом спросил режиссер.
– Она рожает, – пояснил Юрий.
Жанна в ужасе смотрела, как мужчины обступают ее со всех сторон. Недавний кошмар вернулся, похожий на карабкающийся из могилы гниющий труп.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие шестое

«Мадам! Мадам! Мадам! Дай жару, в подъезде ори. Буду резать тебя до зари…» – продолжал реветь Боров.
Ольга, распластавшись, без движения лежала на полу. Весь рот и подбородок женщины были залиты кровью, один зуб прилип к нижней губе. После орального изнасилования, перед которым ей выбили почти все передние зубы, она потеряла сознание.
– Поставь воду на плиту, – скомандовал Фил другу, раскладывая на обшарпанном столе «инструменты», которые он после недолгих поисков обнаружил в доме, – два столовых ножа, вилку, тронутые ржавчиной ножницы, изоленту и вязальные спицы. – Нам нужен кипяток.
Обнаженное по пояс тело молодого человека блестело от пота, ноздри раздувались от возбуждения. Карпыч ушел на кухню, и вскоре оттуда донесся его голос:
– У них тут какая-то хрень. Плита не зажигается.
Выругавшись, Фил заглянул на кухню.
– Это ведь деревня, придурок. У них газовая колонка, видишь? Погоди, я сам зажгу…
Через минуту на плите грелась большая кастрюля с водой.
«…Два плюс два четыре бабы с ней, отпили мне мяса и костей.
Мадам! Мадам! Мадам! Стой шпана, дайте топор,
Сто старух прибью на забор… А ну давай потрошить!
А ну давай потрошить!..» – дребезжали и хрипели колонки «Шарпа».
– Пока мы были на кухне, я видел какую-то тень за окном, – поведал Карпыч. – Что… – Он быстро оглянулся, чтобы убедиться, что в доме никого, кроме них и бесчувственной хозяйки, больше нет. – Что, если они проникнут внутрь?!
– Надо как можно быстрее вытащить ребенка, – откликнулся Фил. – Смотри, что я нашел! На подоконнике лежала. – В его руках была ножовка, которой он воинственно размахивал в воздухе. – Как только ребенок дьявола окажется на воле, самку нужно уничтожить.
– А зачем нам вода?
Фил только загадочно улыбнулся.
– Увидишь, – сказал он. – Идем. Захвати веревку.
Когда они вернулись в комнату, Ольга открыла глаза.
– Почему она никак не начнет рожать? – спросил Карпыч, почесывая под мышкой.
– Дьявол все чувствует, – прошептал Фил, хрипло задышав. Его глаза, расширенные под воздействием наркотика, мерцали, как осколки зеркала на дне пруда. – И его отродье тоже. У них необычайная интуиция. Поэтому он не хочет вылезать наружу. Он понимает, что его ждет здесь, в этом мире.
– Умоляю… будьте людьми, – шепелявя, с трудом выдавила Ольга.
Фил наступил ей ботинком на выпирающий живот, слегка надавил. Женщина пронзительно закричала.
– Скоро, – с благоговением произнес Фил. – Я ощущаю, как он испуганно корчится внутри. Он знает, что его часы и даже минуты сочтены!
Карпыч захихикал.
«…Ем кишки и кровь я пью, все равно тебя убью!..» – не умолкала группа «Коррозия металла».
– Свяжи ей на всякий случай руки, – приказал Фил.
– Помогите… – застонала Ольга, когда парень начал заматывать ее руки веревкой.
– А давай ей еще раз присунем, – предложил Карпыч. – В попку, например. Ведь есть еще время?
Фил посмотрел в сторону зашторенного окна.
– Есть, – великодушно разрешил он. – Переворачивай самку.
– Я видел мед на кухне.
– На хер нам мед?
– Хорошая смазка. Сладкая, – объяснил Карпыч, и Фил, подумав, кивнул.
Не переставая кричать, Ольга забилась, как пойманная рыба.

* * *

Теплая жидкость уже не просто сочилась между ног, она текла ручьем, пропитывая трусы Жанны. Спину простреливало, будто под кожу раз за разом впивались рыболовные крючки.
«О боже… вот и началось…» – лихорадочно забилась в мозгу роженицы мысль.
Ее бросало то в озноб, то в горячий пот. Острая, как ланцет, боль сотрясала поясницу, судорога сводила ноги. Таз онемел, казалось, еще немного, и ее разорвет от неимоверного давления.
Юрий присел на корточки и бегло оглядел женщину, которая дрожала, как мокрая собачонка.
– Это твои первые роды? – спокойным тоном полюбопытствовал он.
– Вто… вторые, – выдохнула Жанна.
– Значит, будет легче.
Она застонала, заколотив пятками по стальному полу. Боль от схватки нарастала, вспухала огненным шаром, сводя мышцы, затем спадала до следующей схватки. Они накатывали друг за другом, словно громадные штормовые волны.
– Дыши свободнее. Тебя ведь учил врач? – спросил Юрий, мягко положив ей руку на плечо, и Жанне стоило огромных усилий, чтобы не сбросить ее.
Несмотря на происходящее, слишком яркой оставалась дикая картина из сна – трое психопатов, намеревающихся вырвать у нее ребенка и съесть.
– Ты что… принимал роды? – задыхающимся голосом спросила она.
– Приходилось, – коротко ответил Юрий, принявшись снимать с нее нижнее белье. – Ноги шире!
Слова прозвучали как приказ, который не подлежал обсуждению, и она беспрекословно подчинилась.
– Я могу чем-то помочь? – задал вопрос Рэд, наблюдавший за происходящим.
– Можешь. Приготовь воду и подложи ей что-нибудь под задницу.
Рэд растерянно оглянулся, и его взор уперся в собственный пиджак, который он еще несколько дней назад сам отдал Жанне. Аккуратно свернув его, он подсунул его под ягодицы вздрагивающей женщины.
– Ох-х-х-х, черт, – простонала Жанна. – Больно!
– Извини, дорогая, анестезии нет, – без тени улыбки ответил Юрий.
Она машинально слизнула каплю пота, которая повисла на верхней губе. Сила схваток стала неимоверной, ей чудилось, будто ее лупили палкой по обожженной спине. Давление внутри постепенно нарастало, и Жанне казалось, что еще немного – и она лопнет, как перезрелый арбуз.
– Попробуй потужиться. – Голос Юрия донесся до нее, словно из глубокого тоннеля. – Как будто ты в сортир хочешь.
– Я знаю… что такое… тужиться, – сердито выговорила она.
– Посмотри на это дело по-другому. Представь себе, что твое тело – спящая роза. Вышло солнце, и ты распускаешься, как бутон.
Жанна не могла поверить своим ушам. Неужели эти слова принадлежат Юрию, этому прожженному до мозга костей, ехидно ухмыляющемуся цинику?!
Боль от схваток нарастала, теперь женщину будто остервенело хлестали плетью по трепещущей плоти, лишенной кожи.
– Тужься, – повторил Юрий, и она, зажмурившись, напрягла все свои мышцы.
«…Мы просто съедим его… Мы устраиваем мясной хардкор в прямом эфире…» – гундосый бубнеж Рэда из ночного кошмара оглушил ее, словно скалкой по затылку, и она закричала, больше не в силах терпеть всепоглощающую боль.
– Эй! Эй, немедленно выпустите нас! – заорал Алексей. Кинувшись к стеклу, он забарабанил по нему кулаками. – Женщина рожает, ей нужна помощь!
Однако его вопли были бесполезны, Ох на связь не выходил. По другую сторону «кинотеатра» царило полное спокойствие.
– Угомонись! – рявкнул Юрий. – Здесь это не работает, Карпыч.
Алексей зло харкнул в стекло, и желеобразный комок слюны, задержавшись, медленно пополз вниз.
– Давай, детка! – воскликнул Юрий. – Вон, уже головка показалась! Тужься!
– Мать вашу раздери… – застонала Жанна. Давление стало невыносимым, будто ее пытались надуть, как резиновую куклу. Как назло, в памяти пронеслись обрывки «Седой ночи», когда несчастную женщину избивали ногами, выдавливая из нее ребенка, и в какой-то ужасный миг ее посетила совершенно безумная мысль: Дима знает, что ждет его снаружи, и цепляется за нее из последних сил, не желая покидать материнское чрево. Замутненным мысленным взором Жанна видела своего мужа: он стоял в дверном проеме, с упреком глядя на нее. И тут же он исчез, оставив после себя слепящее белое пятно.
«Я убийца! – ухнуло в голове, будто молотком ударили. – Мы все убийцы, и никто из нас не выйдет отсюда…»
– Дыши ровнее, – услышала она над собой хладнокровный голос Юрия, и, как ни странно, это ее немного успокоило. – Осталось совсем немного.
Расширенные глаза Жанны, красные от полопавшихся капилляров, уставились в стальной потолок.
«Он сейчас смотрит на меня, – почему-то подумала она. – Этот чертов ублюдок Ох или его кошмарный помощник в маске „смайла“»…
– Не останавливайся, – прикрикнул Юрий. – Дыши и тужься!
И Жанна дышала. Дышала и тужилась, судорожно вцепившись в руку Юрия. Ноющая боль между ногами и в пояснице достигла своего апогея, и она, уже никого не стесняясь, кричала во весь голос. Бедра тряслись от колоссального напряжения, все губы Жанны были искусаны.
– Похоже, он застрял, – послышался голос Алексея, и Юрий издал резкий смешок.
– Все потому, что у кого-то очень узкие двери, – добавил Алексей.
– Заткнись!.. – яростно выпалила Жанна, и тот осекся, нервно улыбнувшись.
Не прошло и минуты, как она ощутила, как ребенок выходит.
– Давай! Не останавливайся! – возбужденно подбадривал Юрий.
Жанну скрутило от очередного спазма, поясницу сводило горячими конвульсиями. Одновременно с этим она почувствовала, как бедра чуть отпустило, и это едва заметное облегчение воодушевило ее, придав дополнительные силы.
– Вытри ей лицо, – велел Есин, и Алексей, помешкав, несколько раз провел рукавом пиджака Рэда по лбу роженицы.
А на экране, как и было обещано, продолжался беспрерывный показ фильма «Седая ночь».
– Он выходит, – произнес Рэд. Режиссер стоял поодаль, глядя на Жанну со смешанным чувством испуга, любопытства, сострадания и растерянности.
Жанна с такой силой вцепилась в руку Юрия, что тот даже изменился в лице. Буквально каждой клеткой своего измученного и уставшего тела женщина ощущала, как от нее медленно, миллиметр за миллиметром, отделятся крошечное существо, которое росло и развивалось внутри нее в течение восьми с половиной месяцев.
– Поднажми, детка, – скомандовал Юрий, и Жанна напряглась из последних сил. Мускулы ее спины продолжали дергаться и сокращаться, и вдруг она услышала влажный всасывающий звук.
– Еще! Еще совсем чуть-чуть! – взревел Юрий.
Жанна снова закричала.
Шлеп. Глаза заполнили слезы, женщина издала глубокий вздох, чувствуя, как Дима выходит наружу.
Прозвучало очередное «шлеп», и вслед за ним – громкий, пронзительный крик.
– О боже… – пролепетала она.
– Вот твой спиногрыз, детка, – сказал Юрий, и на разбухшую грудь Жанны осторожно опустилось нечто кричащее и скользкое, покрытое красными и блекло-синими разводами. Густо пахло околоплодной жидкостью и кровью.
– Сын, – прошептала Жанна, с величайшей осторожностью прижав его к себе. – Сынок…
– Ладно. Надо перерезать пуповину, – сказал Юрий. – Карпыч, приготовь йод и нитки, я там где-то видел. А ты, Рэд, давай сюда свои очки.
– Зачем?
– Затем, что в этих стенах это единственный острый предмет! – рассердился Юрий. – Не хочешь – можешь перегрызть пуповину зубами. Или ты, Карпыч. Я пас.
Желающих это сделать не нашлось, и когда Рэд протянул Юрию очки, тот положил их на простыню. Затем взял у Алексея нитки, ловкими движениями перевязав пуповину в двух местах.
– Сейчас бы пригодилась твоя водка, Фил, – сказал Алексей с озабоченным видом. – Здесь не стерильно.
– Хватит болтать под руку, – оборвал банкира Юрий. Закончив с перевязкой, он смочил кусок стекла водой и перерезал пуповину между нитками.
– Йод, – потребовал он, и Алексей мгновенно сунул ему в руку пузырек.
Когда срез пуповины был обработан, Юрий вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони и вздохнул.
Жанна настороженно наблюдала за ним. Невзирая на бесценную помощь, которую Есин оказал ей при родах, в голове занозой застрял ночной кошмар.
Между тем Юрий положил младенца головой вниз – чтобы вышла околоплодная жидкость из носа и рта. После этого он оторвал кусок от простыни и водой сполоснул ребенка, смывая с него слизь, и только после этого вернул его Жанне. Она тут же завернула ребенка в остатки простыни и прижала к себе.
– Сейчас бы покурить, – мечтательно сказал Юрий, вытирая руки грязно-красной тряпкой.
Балашов что-то озабоченно спросил, он коротко ответил. Затем задал какой-то вопрос Рэд, Юрий хохотнул.
Жанна не слышала их, она молча прижимала к себе Диму. Он продолжал голосить, но это был самый прекрасный звук на свете, который ей доводилось слышать. Она нежно гладила ребенка, ощущая подушечками пальцев его худенькую спинку, лопатки, плечики…
«Сын… у меня родился сын…» – безостановочно крутилось в голове, и осознание того, что она стала матерью, заставило где-то глубоко внутри вспыхнуть робкому огоньку надежды. Теперь все иначе. Она мать, и у нее – маленький ребенок.
Может быть, теперь их все-таки отпустят домой?!

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие седьмое

Воды у Ольги отошли лишь в половине третьего утра. Началась волна схваток, они нещадно бились раз за разом, как злые волны в скалу. К этому времени ее успели изнасиловать дважды. Несколько раз женщина теряла сознание, но каждый раз ее приводили в чувство холодной водой.
– Ты обещал добавки, – напомнил Карпыч резким отрывистым голосом. Уголки опущенных губ молодого человека блестели от слюны.
Фил с сомнением посмотрел на друга.
– Думаю, нам хватит одного колесика на двоих, – решил он, сунув руку в карман светло-голубых джинсов.
Ольга кричала, катаясь по полу. Ее раззявленный беззубый рот напоминал мокрую рану.
Поделив таблетку, приятели проглотили каждый свою дозу.
– Пожалуй, события придется форсировать, – заявил Фил, делая глоток пива, которое ему услужливо поднес Карпыч. – Эти твари… С ними всегда проблемы. Сделай погромче музыку – у меня от ее воплей уши закладывает.
Карпыч увеличил звук у магнитофона, а Фил присел над Ольгой, которую сотрясала череда спазмов, и раздвинул ей ноги.
– Держи ее! – рявкнул он, и Карпыч всем весом навалился на молодую женщину. Секундное затишье, которое тут же взорвалось нечеловеческим воплем.
– Ладно тебе, все готово, – облизнулся Фил. – Смотри, кажется, башка уже виднеется.
– По… помоги… те… – едва ворочая языком, смогла проговорить Ольга.
– Тащи его, – сказал Фил, но Карпыч только брезгливо поморщился:
– Он скользкий, как червяк.
– Сам ты червяк. Ничего доверить нельзя, – вздохнул Фил. – Не выпускай ее руки!
Через несколько минут младенец был извлечен из чрева матери. Когда Фил перерезал пуповину старыми ножницами, Карпыча вырвало.
– Слабак, – снисходительно заметил Фил, пока тот прикладывался к водке.
Ребенок извивался и безостановочно кричал, с его крохотных ножек на потертый ковер капали околоплодные воды.
– Неужели мы все так выглядели? – икнув, спросил Карпыч. – Я никогда не буду заводить ребенка.
– Нет, конечно, ребенок выходит розовый и с соской во рту, – хмыкнул Фил. – Но ты прав, этот ребенок – особенный. Этот ребенок не от человека.
Карпыч притих, с тревогой глядя на новорожденного, который извивался в руках Фила. Ольга, глотая слезы, тянула к нему свои дрожащие руки, но ее крепко держал Карпыч.
– Втяни носом воздух, – прошептал Фил. – Ты чувствуешь? Ну?
Карпыч со свистом втянул через ноздри воздух, на его лице застыло обескураженное выражение, которое быстро сменилось беспокойным.
– Кажется, пахнет серой и…
– …костром, – закончил за него Фил. – А еще я ощущаю запах пепла. Это не человек. И огонь внутри него нужно потушить.
– Мы убьем его?
Целую минуту Фил молчал. Ребенок с болтающимся отростком пуповины надрывался от плача, Ольга молила отдать его ей, а Фил молчал, и было что-то жутковато-торжественное в этом молчании.
– Мы должны его съесть, – наконец объявил он. – Только так можно избавиться от сына Дьявола. И тогда мы получим часть его силы, как древние индейцы.
– Съесть? – недоверчиво повторил Карпыч, и Фил кивнул.
– Меня опять вырвет, – сказал Карпыч, чихнув.
– А зачем я велел тебе поставить кипятиться воду?
Лицо Карпыча прояснилось:
– Он все равно не выглядит аппетитно.
– Дурак, воин мог съесть сырую печень врага, – пожурил друга Фил. – А ты боишься спасти мир только оттого, что тебя тошнит?!
– Но…
– Мы его сварим.
Ольга умолкла, с животным ужасом переводя взгляд округлившихся глаз с одного монстра на другого.
– Посмотри, что есть в холодильнике, – проговорил Фил. – Может, какая-нибудь приправа.
Карпыч, нахмурившись, вжал голову в плечи:
– Слушай… кажется, кто-то стучится в дом.
Лицо Фила оставалось решительным.
– В дом стучатся с тех пор, как мы сюда пришли. Наша задача закончить все это как можно быстрее. У нас мало времени, иди на кухню.
Он положил ребенка на кровать и улыбнулся, пытаясь сунуть палец в ручку новорожденного.
– Агу, – просюсюкал он. – Так вам все говорят, да, парень? Агу… Но я-то знаю, кто ты есть на самом деле…
Ребенок хныкал, чмокая губами.
– Прошу вас…
Фил резко обернулся. Ольга медленно поднялась, по ее бедрам ручьями текла кровь. Пошатываясь, женщина шагнула вперед, ее голая нога наступила на обломки собственных зубов, белеющих на полу словно битый фарфор.
– Верните… сына.
Эти два слова сорвались с ее истерзанных губ, подобные шороху осенних листьев, увлекаемых порывом ветра.
Из кухни вышел Карпыч и коротким ударом в голову сбил ее с ног. Ольга без единого звука рухнула как подкошенная.
– Вода уже кипит, – известил он. – Я нашел морковку и немного свеклы. Еще есть перец, горошек.
– Для борща сойдет, – одобрил Фил. – А ты боялся. Ты ведь любишь борщ?
– Люблю.
– Считай, что это тоже борщ.
Карпыч взглянул на тело Ольги, на бесстыдно раскинутые ноги, залитые кровью, на виднеющуюся грудь, набухшую от молока.
– Мы ее еще не трахали в естественную дырку, – сказал он и снова чихнул. – Как насчет секса перед ужином?
– Согласен, – не стал возражать Фил. – Нужно все попробовать.
– Мед нужен?
– Не надо, там крови полно.
Карпыч уже собрался расстегнуть ширинку, как неожиданно замер, уставившись в потолок, выложенный широкими деревянными досками.
– У тебя глюки? – осведомился Фил.
– Послушай, Фил… – Карпыч сглотнул. – А нас бог не накажет? Ну, за все это…
Тот залился лающим смехом:
– Во-первых, бог спит, ему сейчас не до нас. Во-вторых, не забывай, кто этот спиногрыз. Он не человек! А в-третьих… а в-третьих, все в жизни закономерно! Может, бог сам нас направил сюда, чтобы нашими руками спасти Вселенную!
Он сел на корточки перед лежащей Ольгой и стал тискать ее полную грудь. Из соска начала сочиться белесая жидкость.
– Прежде чем мы ее трахнем, предлагаю высосать ее. Досуха.
Глаза Карпыча оживленно блеснули.
– Да, я слышал, что оно сладкое, – пропыхтел он, усаживаясь рядом.
Фил жадно приник к груди Ольги, и ребенок, словно поняв, что происходит с матерью, снова заплакал.

* * *

Через какое-то время Дима уснул. Жанна бережно положила его на расстеленное полотенце, затем расправила простыню, от которой Юрий оторвал кусок. Это все, что у нее было, и женщину охватило бессильное отчаяние, переходящее в страх.
Ребенка нужно мыть, стирать белье – он ведь будет справлять свои естественные надобности, не ставя в известность окружающих! О себе, потной, грязной, донельзя перепачканной засохшей кровью, она даже и не думала. Диме нужен свежий воздух. А самое главное – еда! О том, что у нее, вероятно, не будет молока, предупреждал врач, но у Жанны оставалась надежда на чудо. Потому что в данной ситуации от этого чуда зависела жизнь ее сына.
Чуда не произошло. Грудь набухла, потяжелела, но вместо питательного молока, так необходимого ее малышу, из ее сосков едва-едва сочилась липкая жидкость, и только.
Чем кормить ребенка? Водой?!
Жанна гнала мрачные мысли прочь, но те, словно каркающие назойливые вороны, продолжали атаковать ее изможденный мозг.
Она аккуратно разорвала простыню на две равные части и в одну из них запеленала Диму. Теперь из обрывка ткани высовывалась крохотная головка, покрытая светлым пушком. Он издал мяукающий звук, и Жанна, помедлив, приподняла блузку, осторожно направив сосок в его рот. Губы Димы заработали, и она почувствовала холодное опустошение. Удастся ему высосать хоть каплю живительного сока для себя? А если нет, то…
Что с ними будет?!
Она посмотрела на смятые трусы, лежащие в подсыхающей луже околоплодных вод. Через час все это будет источать невыносимый запах. Как и плацента, которую Алексей, сдерживая рвотные порывы, вместе с обрывком пуповины выбросил в ведро.
Испачканным и пропахшим околоплодной жидкостью отчасти был и сарафан. Но если она снимет его, то останется голой. Оставаться в грязной и вонючей одежде – противно и негигиенично. Отказаться от одежды, прикрываясь, образно выражаясь, фиговым листочком, как Ева в Эдеме, пока что не позволяло чувство собственного достоинства. Впрочем, где-то в глубине души Жанна отдавала себе отчет, что здесь, в этом кошмарном «кинотеатре», куда заточил их невидимый безумец, вскоре такие понятия, как «совесть», «достоинство» и «порядочность», будут полностью нивелированы.
Только сейчас Жанна обратила внимание, что на нее кто-то пристально смотрит, и подняла голову. На нее неотрывно глядел Юрий, сидевший по-турецки, прижавшись спиной к пуленепробиваемому стеклу.
– Спасибо тебе, – превозмогая неприязнь, она выдавила улыбку. – Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не ты.
Тот пожал плечами:
– Родила бы сама.
– А если бы нет? – встрял в разговор Алексей. – Если бы ребенок застрял?
– Тогда бы она умерла, – последовал невозмутимый ответ Юрия, и улыбку с лица Жанны будто ветром сдуло.
– Тебе повезло, что это вторые роды, – как ни в чем не бывало продолжил Есин. – Они всегда легче, чем первые. Тем более были и другие риски: ты немолодая.
– Спасибо, что напомнил о возрасте, – не удержалась она от сарказма.
– Кто у тебя первый? Пацан, девочка?
– Девочка, – сухо ответила Жанна и, выдержав паузу, словно решая, стоит ли делиться столь личной информацией, добавила: – Она умерла спустя две недели после родов.
Юрий никак не отреагировал на это страшное откровение, его похудевшее лицо оставалось совершенно равнодушным.
– Очень жаль, что тебе пришлось пережить это, – вздохнул Рэд. Теперь, оставшись без очков, он постоянно щурился, вглядываясь в тот или иной предмет, напоминая слепого крота.
Жанна ничего не ответила. У нее не было желания обсуждать эти подробности. Дима, выпустив изо рта сосок, спал, ровно дыша. Глядя на его носик-пуговку и розовые щечки, ей вдруг захотелось разрыдаться. Думала ли она когда-нибудь, что будет рожать в глухом бункере? Вдали от мужа, о судьбе которого ничего не известно? Среди убийц?!
«Ты такая же, как и они, – напомнил внутренний голос. – Не пытайся обелить себя, милочка».
Жанна вытерла глаза. Пора что-то делать.
Алексей тем временем приблизился к ведру, с отвращением посмотрел внутрь, затем плюнул.
– Готов слона сожрать, – пробурчал он, начиная ходить из угла в угол. – Вместе с бивнями и шкурой… Сколько еще это будет продолжаться?!
Юрий потер ладони, словно пытаясь избавиться от микрочастиц крови, которые все еще оставались на коже после родов.
– Ты зря выкинул послед.
Банкир остановился, неодобрительно глядя на Есина.
– Ты имеешь в виду ту блевотную лепешку, которая выплеснулась следом за ребенком?!
– Именно. В некоторых племенах Африки, между прочим, его до сих пор употребляют в пищу, – проинформировал Юрий. – Аборигены считают, что в плаценте много полезных и питательных элементов.
Алексей покрутил пальцем у виска.
– А я слышал, что в Древней Руси послед закапывали рядом с деревом, где родился ребенок, – сказал Рэд. Очевидно, он тоже решил блеснуть интеллектом. – Люди верили, что новорожденный станет крепче и сильнее.
– Закапывать тут, к сожалению или к счастью, негде, – произнес Алексей. – Но и оставлять это дерьмо здесь опасно, скоро тут дышать будет нечем.
Поднявшись, Жанна бережно взяла мирно посапывающего сына.
– Что ты собираешься делать? – насторожился Рэд, когда она направилась к стеклу.
– То, что следовало сделать в первый день. Рассказать, как все было.
Алексей встревожился и переступил с ноги на ногу.
– Ты хорошо подумала? После твоих признаний этот психопат может разозлиться!
– Нас так и так убивают, – не поворачиваясь, ответила Жанна. – Только постепенно. Теперь, когда у меня появился ребенок, у меня нет другого выхода.
– Убивать можно по-разному, – промолвил Юрий. – Человека можно убить выстрелом в голову…
– А можно истязать неделями… – подхватил Алексей.
Жанна ухмыльнулась, и что-то в выражении ее лица заставило банкира умолкнуть.
– Я хорошо знаю, что такое настоящие истязания, – отчетливо произнесла она, кивнув в сторону экрана. Как раз в этот момент Карпыч с сосредоточенным видом отпиливал визжащей Ольге правую руку.
Юрий приподнял бровь:
– Хочешь свалить все на нас?
Жанна покачала головой. Малыш в ее руках продолжал безмятежно спать.
Экран погас, затем его пронизала знакомая красная линия, и у Жанны внезапно пересохло в горле. Она подавленно молчала. Ей показалось, что во рту у нее образовался густой вязкий ком, похожий на липкую кашу, которая забила всю ее глотку. Она совершенно растерялась, не зная, с чего начать.
– Вы можете говорить, Жанна, – прозвучал тихий голос из встроенных динамиков.
– Я… – хрипло начала она. – Я хочу кое-что рассказать… Это касается Ирины Воробьевой…
Из ее груди вырвался вздох. Рэд нахмурился, скрестив на груди свои длинные худые руки. Юрий лишь презрительно улыбнулся, улегся на пол и невидяще уставился в потолок.
– Ира была моей подругой, – чуть быстрее заговорила Жанна, взяв себя в руки. – Я знала, что она беременна. Я также знала Алексея Балашова, который сыграл роль Карпыча в «Седой ночи». Именно он сказал мне, что есть возможность сняться в необычном фильме Рэда, и я согласилась. Когда я приехала на пробу, то сразу поняла, что он чем-то недоволен. Уже потом я поняла, что Рэд искал беременную девушку. Лишь потом мне стало ясно, для каких целей…
Жанна перевела дух, затем продолжила:
– После недолгих споров было принято решение – я снимаюсь в тех кадрах, где будет видно мое лицо. Но вопрос с моей дублершей оставался открытым – нужно было найти женщину на последних неделях беременности. Причем Рэд делал акцент на том, чтобы она была из малообеспеченной семьи. И чтобы соблюдалась полная конфиденциальность. Он намекал, что заинтересован в том, чтобы никто ее впоследствии не искал. Тогда мне и в голову не могло прийти, зачем ему все это требовалось. Я была молода, и все происходящее мне казалось какой-то забавной игрой…
Мы приехали к Ирине вечером, не предупредив о визите. Тогда я уже знала, что ее муж трагически погиб на стройке – несчастный случай, и она остро нуждалась в деньгах. У нее уже было трое детей, и в тот момент Ирина ждала четвертого. Я предложила ей тысячу долларов, и конечно же она сразу согласилась. Съемки были в какой-то деревне по Дмитровскому направлению, Рэд выкупил там старую хибару.
На этом Жанна запнулась. Кровь с грохотом прокатывалась через голову, она слышала свой голос, будто бы он доносился из бесконечного темного туннеля.
– Что же ты замолчала? – поинтересовался Ох. – Давай уж до конца.
– А что рассказывать, – тихо проговорила женщина. – Вы же сами говорите, что все знаете. Вам ведь только наше признание нужно. Сначала было снято все, где была задействована я. Потом пришла очередь Иры. То есть… когда речь заходила о пытках, то снимали ее тело, не показывая лицо. Потом Рэд признался, что огрехи есть. Но, говорил он, из-за скудного освещения никто не догадается о подмене.
Дыхание у Жанны перехватило, и она, опустив глаза, стала укачивать ребенка.
– Ирину убили на камеру. И ее ребенка тоже. Но я узнала об этом только потом, поскольку Рэд потребовал от меня покинуть место съемок. Надеюсь, вы не заставите меня пересказывать подробности произошедшего?
– Это лишнее, – отозвался Ох. – Во-первых, как вы утверждаете, вы этого не видели. А во-вторых, разве сам фильм не является яркой иллюстрацией того, что было сделано с беременной женщиной?
Жанна отрешенно молчала, осознав глупость своего вопроса.
– Разве вас не насторожило то, что Рэд Локко искал актера из малообеспеченных слоев населения? – полюбопытствовал Ох. – У Ирины Воробьевой не было родителей, они давно умерли. Ее муж погиб на стройке. Она жила на отшибе в заброшенной деревне, так что мало кто стал бы ее искать в случае исчезновения. Вы должны были догадаться.
– Мне нечего скрывать. Да, у меня были подозрения, но я не придала им значения, – сказала Жанна. – Я себя не оправдываю. Но все же у меня есть смягчающие обстоятельства. Да, я привела Ирину к сумасшедшему режиссеру, который решил снять натуральное убийство. Но когда я поняла это, было слишком поздно. И я… – она судорожно вздохнула, инстинктивно прижимая Диму к себе. – Я пальцем не притронулась к ней!
– Убить можно бездействием, Жанна, – печально произнес Ох. – Если ты сейчас положишь своего сына и сядешь в другом углу, перестав на него обращать внимание, через пару дней он умрет от обезвоживания.
От этих спокойных слов кожа женщины покрылась крупными пупырышками, словно она находилась рядом со склепом и из него повеяло затхлым холодным воздухом.
– Я еще… хотела добавить одну вещь, – сбивчиво заговорила она. – Тогда, во время съемок, Рэд нам дал какой-то наркотик… Сказал, что в нем нет ничего особенного, просто для поднятия настроения. Но после его принятия у меня еще долгое время было помутнение рассудка. Я не до конца понимала суть происходящего и даже не помню, как играла свою роль. Потом я сидела в машине, пока… пока все это делали с Ириной. А когда все было закончено, мне было очень страшно. Юрий и Алексей пытались меня успокоить, они что-то говорили о несчастном случае на съемках. У меня была истерика. В какой-то момент я сказала, что все рано или поздно станет известно милиции, но Рэд сказал, что никто ничего не узнает. Он намекнул мне, что отныне я соучастница преступления, и если все раскроется, то меня упекут в тюрьму. А эти двое пригрозили убить меня, если я скажу хоть слово.
На лице Юрия не дрогнул ни один мускул.
– И не только меня, – глухо добавила Жанна. – Но и всех моих родных.
– Хороших ты актеров подобрал, Рэд, – оценил Ох. – Практичные и деловые парни. Быстро сделали дело, замели следы, запугали свидетеля да еще и «звездами» стали.
Рэд Локко, бледный как полотно, хранил молчание.
– Спасибо за откровенность, Жанна, – после некоторого молчания сказал Ох. – У меня есть несколько вопросов. Куда вы дели тело Ирины?
– Не знаю, – быстро ответила Жанна. – Как только съемки были закончены, я немедленно уехала. Лишь потом я узнала, что развалюха, в которой снимали фильм, сгорела. Это наверняка сделали по указанию Рэда, чтобы не осталось следов…
– И президента Кеннеди мы тоже убили, – краем рта улыбнулся Юрий, но Жанна даже не шелохнулась в ответ на его реплику.
– Ты говорила, что знала семью Ирины. Так ведь? – снова спросил Ох.
– Да.
– Значит, ты была знакома с ее детьми.
Жанна медлила, она уже догадывалась, какой вопрос будет следующим.
– Ну, так как? – продолжал допытываться Ох. – Раз уж ты решилась на признание, иди до конца.
– Знала, – не стала возражать она. – У нее было два сына, Рома и Андрей. Кажется, один из них был слабоумным. Третьей была девочка. Ее имени уже не помню.
– Это не важно. Мне хочется знать, что было тогда. После смерти Ирины ты хоть раз поинтересовалась, что стало с ее детьми? Ведь они остались одни, запертые в старом деревенском доме. Без родителей, без денег, практически с пустым холодильником.
Жанна молчала, чувствуя, как краска медленно заливает ее лицо.
Конечно, не интересовалась. Все, о чем она беспокоилась, – это чтобы за ней не пришли люди в форме и не арестовали за убийство с особой жестокостью… Разве думала она тогда о каких-то детях?!
Жанна раздумывала, и ее, словно глубоко засевшая заноза, болезненно жалил один и тот же вопрос: «Откуда у этого Оха столько сведений о них?!» Может быть, о них ему рассказал некий друг семьи, решивший отомстить? А может быть, брат или еще какой-нибудь родственник?!
Пауза затягивалась, и Ох со вздохом сказал:
– Твое молчание говорит само за себя. Ладно, пропустим это. А что стало с помощниками Рэда? На съемках присутствовали и другие. Я говорю об Иване Рогожине и Сергее Романенко, ассистенте и звукорежиссере соответственно. Как я уже говорил, первый был обнаружен мертвым в машине, которую вытащили из озера. А второй попросту исчез.
– Я ничего… – Жанна с огромным трудом разлепила губы, будто они были склеены сиропом, – ничего не знаю об этом.
С каждым новым вопросом отвечать становилось сложнее и сложнее. Она словно шла по болотной топи, тщательно выискивая надежную кочку, один неверный шаг – и ты в вязкой, засасывающей трясине.
– Я вас умоляю, – прошептала Жанна. – Я встану на колени. Не убивайте нас. Проявите гуманность, спасите меня и моего ребенка… То, что произошло, было моей первой и последней ошибкой в жизни. За всю свою жизнь я делала только добро!
– Ну прямо белая и пушистая, – восхитился Ох. – Наверное, я ошибся и здесь тебе не место?
– Чертова лицемерка, – процедил Алексей. – Хочешь в рай на чужом горбу въехать?
Жанна уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но в последнюю секунду передумала.
– Хорошо, – произнес Ох. – Я принял к сведению слова Жанны. Кто-нибудь еще хочет что-то сказать?
– Звучит как на собрании анонимных алкоголиков, – фыркнул Рэд.
– Юрий? – спросил Ох.
Мужчина сел, с неприкрытым интересом глядя на нить, которая алым зигзагом полосовала монитор.
– Это все хрень, – зевнув, ответил он. – Я не видел никакой Ирины, как там ее…
– Воробьева, – подсказал Алексей. – Ира Воробьева. Я тоже не понимаю, о чем речь. Все, что рассказала Жанна, – чистой воды вымысел.
– Похоже, наша коллега по несчастью очень напугана, – продолжил говорить Юрий. – Она только что родила ребенка, ее можно понять. Жанна хочет домой, к мужу. Для этого она и выдумала всю эту историю с убийством.
– Присоединяюсь, – поддержал приятеля Алексей. Он исподлобья смотрел на экран, будто ожидая с той стороны какого-то неприятного сюрприза.
– Рэд? – коротко спросил Ох.
Режиссер сунул руки в карманы и, сделав несколько шагов вперед, оказался рядом с Жанной. Наступила звенящая тишина, казалось, было слышно, как сопит спящий младенец, запеленатый в обрывок простыни.
– Если я скажу, ты отпустишь женщину и ребенка? – спросил он, устремив взор в экран.
– Разве я похож на человека, который готов торговаться? – в свою очередь удивился Ох.
Рэд покачал головой:
– Ты похож на человека, который вырезает глаза у писателя только за то, что тебе не понравилась его книга. И человек ли ты на самом деле? Ты просто полоска на экране. Тебя нет! Ты кто вообще есть такой? Виртуальный Робин Гуд? Народный мститель? Защитник бедных и убогих?!
Несколько секунд ничего не происходило, линия выровнялась, кровавой чертой разделив монитор пополам. Похоже, по ту сторону «кинотеатра» принимали решение. Вся четверка замерла в ожидании вердикта – каждый из пленников понял, что эмоциональный выпад режиссера не останется без ответа.
– Продажная сука, – сплюнул Алексей, злобно посмотрев на Жанну. – Думаешь, тебя выпустят отсюда за твою честность?
– Пошел к херам, – не осталась в долгу Жанна.
Юрий засмеялся.
– Он бы ушел, дорогуша, да некуда, – сказал он, щелкнув пальцами в воздухе.
Люк на потолке сдвинулся, и вниз заскользило черное пластиковое ведерко. Рэд вопросительно поднял брови – это было что-то новое. Для смены туалета всегда использовалось железное ведро.
Как только ведерко коснулось пола, к нему тут же засеменил Алексей.
– Что там, Карпыч? Граната? – спросил Есин, когда банкир издал вздох разочарования.
– Похоже, это для Оли, – сказал Алексей, выудив из ведра полиэтиленовый пакет. Открыв его, он вытащил еще одну простыню, свернутую в коврик, памперс и бутылочку, в которой вязко колыхалась белая жидкость. – Собаке кинули кость за то, что она лизнула хозяину…
– Заткнись, мразь! – с ненавистью прошипела Жанна. Продолжая держать ребенка в руках, она двинулась на Алексея, и тот, дрогнув, отступил.
– Еще раз из твоего поганого рта вылетит хоть слово в мой адрес, я перегрызу твою глотку, – пообещала Жанна, не сводя яростного взора с толстяка.
– Остынь, детка, – миролюбиво сказал Юрий, и она резко повернулась к мужчине:
– Вы что, до сих пор ничего не поняли?! Этому парню за стеклом плевать на ваш фильм! Все, что его интересует, – это смерть моей подруги! Но нет, вы упорно играете в партизан, вашу мать! Только расклад сил таков, что шансов выжить у нас нет никаких! Неужели вы этого не видите?! Мы гнием здесь заживо, в собственных испражнениях!
Никто ничего не ответил.
Жанна взяла бутылочку, которая была еще теплой, сняла защитный колпачок, понюхала.
Молочная смесь! О боги!
Она тут же сунула силиконовую соску в рот Диме, который уже проснулся и нетерпеливо елозил и ворочался.
– Видал? – хмыкнул Алексей, обращаясь к Юрию. – Она получила свой приз. Может, и ты что-нибудь скажешь, Фил? Глядишь, еще стакан водки спустят. – Он взял ведро, при этом удивленно присвистнув. – Тут еще пустая бутылка. Пластиковая. Интересно, зачем?
– Понятия не имею, – откликнулся Юрий. – Если бы была травка, можно было бы подымить. Еще бутылку можно положить под голову или играть ею в футбол.
– А еще внутрь можно засунуть хер, – сказал Алексей, и они с Юрием залились глумливым смехом.
– У меня такое чувство, что мы перенеслись во времени в прошлое, – промолвил Рэд, до этого безучастно наблюдавший за происходящим. – Только вы стали еще тупее, чем были двадцать пять лет назад.
– Это ты сделал нас такими, – внезапно сказал Алексей. Помахивая в пухлой руке бутылкой, он испытующе смотрел на пожилого режиссера. – Что, разве это неправда? Своей гребаной «Седой ночью».
Из динамиков донеслось сухое шуршание вроде статических помех, затем зазвучал знакомый голос:
– Я предупреждал вас, что просмотр фильма будет платным. У вас пластиковая бутылка объемом в один литр. Наполните ее своей кровью и положите в ведро. Это и будет платой за кино.
В затхлом воздухе «кинотеатра» установилась зыбкая тишина.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие восьмое

– Никогда не думал, что у самки Дьявола такое сладкое молоко, – заявил Карпыч. Он и Фил сидели на продавленной тахте советских времен. Постельное белье было сброшено на пол, на котором лежала Ольга. Женщина была в сознании. Тихо плача, она пыталась прикрыть свои искусанные груди, сочащиеся смесью из крови и молока.
Фил смахнул с губ белые капли.
– Да уж. Это тебе не пастеризованная дрянь из магазина, – важно заметил он.
– Слушай, а мы не траванемся? – вдруг встрепенулся Карпыч. – Если она родила такого утырка, то у нее и молоко может быть ядовитым!
Фил осклабился:
– Дурак необразованный. Змеи тоже бывают ядовиты, но их едят во многих странах мира.
Этот аргумент успокоил Карпыча. Он опустил ногу на ковер, влажный и набухший от крови. Ворс мокро чавкнул.
Из коридора бесшумно вышла кошка. Бросив изучающий взгляд на молодых людей, она приблизилась к своей хозяйке и принялась обнюхивать ее волосы, которые беспорядочно рассыпались по ковру.
– Брысь! – крикнул Карпыч, но Фил его остановил:
– Оставь ее. Что она тебе сделала? По крайней мере, кошки не рожают демонов.
Из кухни поплыл запах вареного мяса, было слышно, как шипят вырвавшиеся из кастрюли капли, которые падают на раскаленную плиту.
– Что-то странно пахнет, – потянул носом Карпыч. – Когда моя бабка варила борщ, мясо пахло по-другому.
– Твоя бабка варила борщ из говядины. Ну, или из свинины. А не из дьявольского отродья, – отчеканил Фил. – Подай-ка лучше пузырь.
Карпыч потянулся за бутылкой, в которой еще оставалась водка. Сощурившись, Фил сделал глоток.
– Кажется, снаружи все стихло, – прошептал Карпыч. – Неужели пронесло?!
– Они могут просто затаиться, – сказал Фил. – Скоро будет светать, и нам нужно навести здесь порядок. В первую очередь избавиться от самки. Думаю, ее надо повесить.
Карпыч нахмурился, обдумывая предложения друга. Фил протянул ему почти пустую бутылку, и тот одним махом осушил ее. На секунду глотку кольнуло огнем, и он закашлялся.
– Если… если она родила такое жуткое существо… – проговорил он, когда приступ кашля прошел, – то так просто ее не убить. По крайней мере, мне так кажется.
– У тебя есть предложения?
– У нас есть пила, – произнес Карпыч. – А во дворе я видел топор. Этой твари будет не так-то просто возродиться, если мы хорошенько поработаем над ней.
– Молодец! – восхитился Фил. – Наконец-то ты начинаешь соображать! Только осторожней, чтобы тебя никто не заметил.
Карпыч слез с дивана и, переступив через Ольгу, вышел наружу.
Фил, наклонившись, стал рассматривать изувеченную женщину. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, руки инстинктивно щупали иссеченный живот, словно все еще не веря, что ребенок уже давно извлечен наружу и варится в громадной кастрюле.
– Скоро все закончится, – вымолвил изверг. – Ты должна быть благодарна, что именно мы своими руками закончим все это… – Склонившись еще ниже, он лизнул бледную щеку Ольги. Она была соленой от слез.
Хлопнула входная дверь – вернулся Карпыч.
Фил слез с дивана и, насвистывая, отправился на кухню. Пора заправить блюдо морковью и заодно посолить.

* * *

Четыре пары глаз неотрывно, словно загипнотизированные, смотрели на пластиковую бутылку. На ней не было никакой этикетки, просто литровая прозрачная бутылка с белой крышкой. В условиях привычной жизни едва ли кто-нибудь из пленников удостоил бы ее взглядом, теперь же, после требования Оха, эта примитивная емкость из пластика внушала всем четверым животный страх.
– Нет, – прошептала Жанна, инстинктивно делая шаг назад. Потом еще один и остановилась лишь тогда, когда уперлась спиной в стену.
Алексей опасливо приблизился к бутылке, словно перед ним была спящая змея.
– Что… что будет, если мы откажемся? – осторожно спросил он.
Банкир напомнил Рэду трусливого хулигана, сделавшего какую-то пакость и готового дать деру при первых звуках полицейской сирены.
«Вот только бежать отсюда некуда», – с тоской подумал он.
Красная полоска лениво шелохнулась, затем снова заскользила вверх-вниз.
– Если я не получу плату за фильм, будет включен звуковой сигнал и обогрев, – просто ответил Ох. – До этого вам приходилось слушать сирену не более десяти минут, система работала в половину своей мощности. Что вы скажете, если это будет продолжаться пару часов при максимальном звуке? И при температуре плюс пятьдесят?
Рэда мгновенно бросило в жар – он очень хорошо помнил, как едва не окочурился, когда их «кинозал» стал быстро превращаться в гигантскую духовку. Тогда он повздорил с ныне «покойной» Ах, и мультяшная сучка едва не отправила его на тот свет…
– Мы довольно быстро умрем – вот что я скажу, – произнес он. – В муках. И первым в списке будет ребенок.
И без того бледное, исхудавшее лицо Жанны стало пепельно-серым, как подтаявший сугроб на обочине.
– Нет, – отрывистым голосом повторила она, словно это что-то могло изменить. – Нет, нет! Прекратите!
– У вас есть двадцать минут, чтобы бутылка наполнилась, – предупредил Ох, и линия выровнялась.
«Ох офлайн», – мрачно подумал Юрий и повернулся к режиссеру:
– Ну что, любитель остренького? Какие будут мысли?
– Я уже сказал. Если эта коробка снова будет нагреваться, никто из нас не доживет до утра, – отрезал Рэд. – Нужно дать этому сумасшедшему то, что он хочет. Иного выхода я не вижу.
Он подобрал бутылку, отвинтил крышку, принюхался. Абсолютно никакого запаха. Похоже, пластиковую тару хорошо просушили, прежде чем спустить вниз.
– Правильно ли я понимаю, что ты призываешь нас сцедить кровь для этого психа? – спросил Юрий, в упор глядя на Рэда.
Тот не без труда выдержал сверлящий взгляд мужчины.
– Литр крови для троих мужчин – не так уж много, – тихо ответил режиссер. – Никто не умирал, потеряв триста миллилитров крови. А вот задохнуться в раскаленном мареве – вполне себе реальная перспектива. Я уж молчу о сирене, от которой наш мозг рано или поздно взорвется как хлопушка, а барабанные перепонки лопнут. Так что полтора стакана крови за «Седую ночь» – цена вполне приемлемая. Не сочтите меня циником, но в какой-то степени я даже горжусь, что за мой фильм требуют расплатиться не деньгами, а кровью. Наверное, не каждый режиссер заслужил подобное.
– Ты сошел с ума! Не триста, а триста тридцать, это раз, – сварливым голосом возразил Алексей, начиная загибать пухлые грязные пальцы. – Как ты измеришь, кто сколько сдаст своей крови? У нас есть весы?! Это вам не на вискарь скинуться по полторы штуки, это кровь! Наша кровь! Которая потом еще восстановиться должна, между прочим! Это второе. Далее, чем резать вену? Зубами перегрызать?! Здесь только осколки стекла. Полная антисанитария, а это чревато серьезными инфекциями! И последнее. – Он искоса посмотрел на Жанну, которая все так же стояла у стены, отчаянно прижимая к себе хныкающего младенца. – Почему ты уже заранее разделил на троих? Я думал, у нас равноправие. Разве тот факт, что она, к примеру, баба, – Алексей ткнул пальцем в сторону Жанны, – а не мужик, дает ей какие-то привилегии?! Чем она лучше нас?
– Считаешь себя мужиком? – криво усмехнулась Жанна. – Так я тебя огорчу. Судя по тому, как ты себя ведешь, ты намного хуже самой паршивой бабы. Даже в кино ты был больше похож на мужика, чем сейчас.
Алексей упрямо качнул головой.
– Раз мы все в одной лодке, пускай и она сливает свою кровь, – стоял он на своем. – Здесь не место реверансам и сопливой благотворительности. Чем ты отличаешься от меня или Рэда?
– Тогда уж давай и с моего сына нацедим! – воскликнула Жанна, поднимая ребенка вверх. Тот, чувствуя неладное, заплакал, суча ножками. – В нем как раз почти литр будет! Никому и париться не нужно, в чем проблема?!
– Успокойтесь, Жанна. Никто тебя и твоего малыша не тронет, – устало сказал Рэд, и Балашов истерично хихикнул.
– Конечно. Только вместо нее лишний стакан будешь сцеживать с себя, – заявил он.
– Разберемся. Время идет. Что толку орать друг на друга, нужно что-то решать.
Выругавшись, Алексей развернулся к Юрию:
– А ты чего молчишь?!
Есин коснулся рукой железной спинки стула, задумчиво побарабанил по ней пальцами.
– Сегодня этот урод потребовал с нас кровь. Завтра он захочет, чтобы мы отрезали себе что-нибудь. Члены, например. – Он взглянул на притихшую Жанну. – Или сиськи.
– То есть ты против? – уточнил Алексей.
– Он не остановится на этом.
Рэд шаркающими шагами подошел к стеклу и, вздохнув, заговорил:
– Чтобы выполнить ваше требование, нам кое-что понадобится. Как минимум бритва и медицинские жгуты. Еще нужны бинты для перевязки. Желательно какой-нибудь антисептик, чтобы не было заражения.
Красная полоска, встрепенувшись, ожила.
– У вас есть стекло, – заметил Ох. – И зубы, как верно заметил Алексей. А также галстуки с рубашками. Проявите изобретательность. Ты же, в конце концов, режиссер, Рэд Локко. В своем кино, ребята, вы буквально фонтанировали идеями. А тут начинаете клянчить какие-то бинты.
Рэд отпрянул, словно увидел собственное надгробие. Он был ошарашен отказом невидимого безумца, очевидно полагая, что за их согласием заплатить кровавую цену за сеанс последуют хоть какие-то ответные уступки.
– Осталось шестнадцать минут, – счел необходимым напомнить Ох.
Все молчали, растерянно поглядывая друг на друга, и полоска на мониторе снова пришла в движение.
– Похоже, вас нужно как-то расшевелить. Скучно наблюдать, как вы взвешиваете за и против, – произнес Ох. – Я внесу в ваше однообразное существование свежую струю.
Как только он умолк, со стороны потолка почувствовалось какое-то движение. Отодвинулся люк, и буквально через мгновение через отверстие вниз стали падать серые шевелящиеся комки.
– Матерь Божия, он все-таки запустил крыс, – пятясь, выговорил помертвевшим голосом Рэд.
Крупные грызуны, поочередно приземляясь на обшитый сталью пол, тут же начинали судорожно метаться в замкнутом пространстве. Падение с трехметровой высоты, похоже, не причиняло крысам особого вреда. Лишь одна из них, оглушенная жестким приземлением, вяло перекувырнулась на бок, затем, придя в себя, резво вскочила и деловито засеменила вдоль стены.
Жанна, ошалев от страха, издала пронзительный крик, к ней тут же присоединился ребенок, которого она продолжала держать у груди. Рядом скользнула здоровенная крыса, царапая лапками пол. Ее продолговатое бледно-серое тело едва коснулось щиколотки женщины, и этого было достаточно, чтобы Жанна потеряла остатки самообладания. Глаза затуманила багровая пелена, рассудок пленницы готов был помутиться от вида хаотично мечущихся и попискивающих тварей.
Не выпуская из рук Диму, ей удалось кое-как влезть с ногами на один из стульев, который не успели выкорчевать мужчины.
– Перестаньте! – завизжала она. – Прекратите издевательство!
Алексей последовал примеру Жанны, взгромоздившись на соседний стул. Несмотря на происходящее, она поморщилась от невыносимой вони, которую источало грузное тело банкира, – от него несло помойным контейнером, который уже неделю забывали вывезти.
Юрий бросил взгляд наверх – люк был задвинут. Затем снова посмотрел на крыс, оценивая обстановку.
Он насчитал пять штук. Два грызуна вроде успокоились, они забились по углам, нервно подергивая усиками, другие продолжали наматывать круги по «кинотеатру» в тщетных поисках выхода. Одна крыса подбежала к загаженному ведру и, старательно обнюхав его, заспешила дальше.
Взор Юрия выхватил пиджак Рэда, который смятой тряпкой валялся рядом со стульями. Некогда элегантный смокинг теперь напоминал обноски бродяги из подворотни.
– Мне нужна помощь, – сказал Юрий, поднимая прокисший пиджак. Впитавший в себя околоплодные воды, он был тяжелым и влажным.
– Ты хочешь надеть его и пугать крыс? – осведомился Алексей. – Вряд ли у тебя это выйдет.
– Слезай, придурок.
Балашов покачал головой:
– Эти твари могут быть заражены чем угодно. И бешенством, и ВИЧ.
– Не бойтесь их. Смотрите, они сами в ужасе, – сказал Юрий. – И боятся вас так же, как вы их.
Но эти аргументы не возымели действия – Алексей продолжал стоять на стуле.
Юрий сплюнул и взглянул на Рэда, который будто бы врос в пол, плотно прижавшись к стене. Перехватив требовательный взгляд Юрия, он лишь прерывисто выдохнул. Его измятой брючины легонько коснулся длинный хвост одной из крыс, и Рэд закусил губу, но не двинулся с места.
– Трус, – презрительно сказал Юрий.
Расправив пиджак, он осторожно подошел к ближайшей твари, притаившейся в углу. Блестящие глаза-бусинки смотрели на приближающегося мужчину. Лишь когда Юрий оказался в двух метрах от крысы, та, похоже, осознала грозящую ей опасность и попыталась прошмыгнуть мимо, но охотник оказался ловчее, и спустя секунду грязный липкий пиджак накрыл жертву. Не давая ей выбраться, Юрий тут же принялся топтать шевелящийся бугорок. Раздался тихий хруст, и Жанна невольно отвернулась, почувствовав, как горькая желчь подступает к горлу.
– Первый есть, – пропыхтел Юрий, поднимая пиджак. Прилипший к нему трупик крысы нехотя отвалился, и Есин пинком отшвырнул его к стенке.
– Браво, – еле слышно проговорил Рэд.
И хотя неприязнь к Юрию никуда не делась, он начал испытывать к этому человеку нечто похожее на уважение. Удивительная личность, игра контрастов. «Дерьмовый характер, ничего не попишешь, но кто первым сориентировался, когда у Жанны начались схватки? Кто помог принять у нее роды? И сейчас – они все обделались от страха и отвращения при виде крыс, а он просто их уничтожает, – с затаенным восхищением думал Рэд. – Уничтожает методично и спокойно, как будто всю жизнь только этим и занимался…»
Между тем Юрий, используя пиджак, убил еще двух непрошеных гостей. Оставшиеся две крысы наконец-то поняли, какую опасность представлял человек с тряпкой в руках, но их лихорадочные метания из стороны в сторону были бесполезны – слишком тесным было помещение, чтобы скрыться от преследователя.
Когда последняя крыса была раздавлена, Юрий поднял зловонный пиджак и бережно расправил на нем складки. Ко всему прочему, теперь он был испачкан кровью и ошметками шерсти дохлых крыс.
– Во сколько тебе обошелся этот смокинг, Рэд? – спросил он, любуясь грязно-бурыми пятнами, которые покрывали пиджак.
– Шесть с половиной тысяч евро. Я купил его в Лондоне в прошлом году, – машинально ответил режиссер и тут же запнулся, словно стыдясь собственных слов. Вероятно, озвученная им сумма была так же уместна в этом провонявшем «кинозале», как золотая сережка, сверкающая в навозной куче.
Юрий швырнул пиджак на пол, как если бы это была половая тряпка, судьба которой была уже определена – отправиться на мусорную свалку. Затем взял расплющенную крысу и, подняв ее вверх, торжествующе заорал:
– Это все, на что ты способен, Ох?! Я растоптал твой отряд за три минуты! Ты, безликий урод! Страшно показаться на глаза? Может, спустишься вниз и наконец-то разберемся по-мужски?! Без сирен и нагрева?!!
Грязные пальцы Юрия стиснули трупик крысы, мелькнули рубиновые капельки крови, сорвавшиеся вниз.
– Молчишь?
Не дождавшись ответа, он подскочил к стеклу и с силой ударил по нему обмякшей крысой. Затем еще раз. Потом снова. Каждый раз, когда измочаленное тельце грызуна впечатывалось в стекло, раздавался чавкающий звук, от которого плечи Жанны вздрагивали. На стекле остались бледно-розовые пятна крови.
– Выходи, – потребовал Юрий. Стиснув влажный комок – все, что осталось от крысы, – он вывел на чистом участке стекла полукруг, поставив над ним две точки.
– Улыбайся, сука, – прошипел Юрий. – Вас снимает скрытая камера.
Линия на мониторе не шевелилась.
Пальцы узника разжались, и жалкая кашица – смесь мокрой шерсти, внутренностей и сломанных костей – шлепнулась на пол.
– Это, кстати, хорошая идея, – раздался голос Рэда. Он отлип от стены и на негнущихся ногах приблизился к Юрию. – Я про стекло. Замазать его кровью крыс, и больше нам ничего не будет видно.
– Пяти штук для этого не хватит, – возразил Алексей, неуклюже слезая со стула.
– Если не хочешь смотреть кино, у тебя есть ведро с дерьмом, – устало произнес Юрий. – Им можно замазать весь экран.
Он посмотрел на руку, в которой держал убитую крысу, – она была красной и блестящей, будто ладонь облегала перчатка из алого латекса.
Из динамиков прозвучало знакомое шуршание.
– Молодцы, – похвалил Ох. – Я не ожидал такой стремительности.
Юрий молчал, демонстративно повернувшись спиной к экрану.
– Как насчет того, чтобы усложнить задание? – продолжил Ох. – Допустим, не пять, а тридцать крыс? А еще у меня есть змеи. Гадюки. Их укус не смертелен, но все же весьма неприятен.
– Может, уже пора остановиться? – вмешался Рэд. Он убрал прядь волос, которая прилипла ко лбу. – Хватит этой жести. Послушайте, у меня есть предложение.
– Предложение? Ну-ну, – в голосе Оха проскользнула заинтересованность.
– Именно. У меня есть деньги. Уверен, у нас у всех есть деньги, никто из нас четверых не бедствует. Что касается меня, то со своей стороны я готов пожертвовать своей виллой в Монте-Карло. К ней прилагаю трехкомнатную квартиру в Москве на Патриарших прудах. Помимо этого, у меня есть «Майбах», а также порядка сорока миллионов в разных банках. Это все ваше. Уверен, мои друзья по несчастью меня поддержат. Разве этого недостаточно, чтобы выпустить нас отсюда?!
Целую минуту полоска на экране не двигалась, затем Ох заговорил:
– Это целое состояние, Рэд. Заполучив его, можно никогда больше не работать и при этом жить припеваючи. Да еще своих внуков обеспечить.
– Вы согласны?
– Я хочу, чтобы вы вспомнили об Ирине. Которой было нечем кормить детей. Которая поехала сниматься в вашем грязном кино, чтобы заработать немного денег для своих малышей. И которую живую разрезали на куски, а ее ребенка сварили, как кусок говядины.
Рэд с отрешенным видом молчал. Неужели все напрасно?!
– Мне не нужны ваши квартиры и машины. Я уже озвучил свои условия. Литр крови, – напомнил Ох. – Это цена за последующий просмотр фильма. У вас осталось девять минут. Если вы не начнете, я сделаю то, о чем предупреждал.
На экране проклюнулась размытая картинка, постепенно обретающая четкость. Жанна отвела взор. Алексей что-то невнятно пробурчал, Рэд и Юрий просто молча смотрели.
Это была Ах. Тело рыжеволосой девочки так и висело в петле. Распухшее лицо с высунутым языком было черным, в пустых глазницах кишели черви. Некогда чистое и опрятное платьице в горошек выцвело и покрылось темными разводами – результат сочащейся влаги из гниющего тела. Очевидно, живот девочки лопнул, так как часть кишечника лежала прямо под ногами, над ним с мерным гудением кружили большие зеленые мухи.
– Что… мы будем делать? – прошептала Жанна. Она пыталась укачать ребенка, который никак не хотел успокаиваться.
Алексей подобрал бутылку, которая все это время валялась на полу.
– Сегодня это прокатит, – сказал он. – А что будет завтра?
– Ты задаешь совершенно идиотский вопрос, – раздраженно ответил Рэд. – Когда никто из нас не знает, что будет через пять минут!
– Через пять минут эта бутылка должна быть заполнена нашей кровью, – произнес Юрий.
Банкир помахал перед его бесстрастным лицом пластиковой емкостью.
– Ладно, планы на ближайшие десять-пятнадцать минут нам известны. Но… слушайте, после забора крови нужно восстановление. Нормальное питание. У нас его нет. Я просто предупреждаю.
– Я бы волновался о другом, – сказал Рэд. – Понятное дело, здесь нет никаких условий, но нам придется как-то остановить кровь, когда бутылка заполнится.
– Не волнуйся, – хищно улыбнулся Юрий. – Я сделаю аккуратный надрез. Такой, чтобы никто из вас не истек кровью.
Алексей с сомнением посмотрел на него:
– А если не получится?
– Карпыч, ты тупеешь на глазах. Если не получится, ты сдохнешь. Третьего не дано.
Вперед выступила Жанна. Придерживая ребенка левой рукой, правой она протягивала свернутую простыню:
– Возьмите. Оторвите сколько надо, остальное верните.
Насупившись, Алексей уставился на нее покрасневшими от усталости и недосыпа глазами:
– А почему не всю? Тебе жалко тряпки?
– Оставь ее в покое, – Рэд вступился за новоиспеченную мать. – Нам хватит и половины.
– Значит, решение окончательное? – спросил Юрий, переводя взгляд с режиссера на Алексея.
Банкир облизнул пухлые обветренные губы.
– Ты… поможешь сделать перевязку? – спросил он, с надеждой глядя на Юрия, но тот лишь ухмыльнулся.
«Почему Юрий ведет себя так, будто… будто не намеревается принимать в этом участие?!» – озабоченно подумал Рэд, искоса поглядывая на него. Что-то в поведении Есина начало тревожить его. Этот худощавый тип со злыми глазами вызывал у него ассоциацию со спящей змеей. Одно неосторожное движение, и смертельный укус обеспечен.
– Кто первый? – спросил Юрий, и Рэд с Алексеем переглянулись.
– Давай я, – нарушил паузу Балашов. – Раньше сядешь, раньше выйдешь.
– Еще йод остался, – подала голос Жанна.
– Пока не нужно, – отказался Есин. – Рана должна подсохнуть. Нет никакого смысла заливать йодом свежий надрез.
Пока Алексей с помрачневшим лицом рвал отданную Жанной простыню на полоски, Рэд копался в карманах брюк, пытаясь отыскать кусочек стекла, которым еще сутки назад Юрий перерезал пуповину новорожденного.
Жанна принесла бутылку с водой и бесшумно отошла в сторону. Юрий отыскал на полу два галстука, которые когда-то принадлежали Рэду и Алексею. Их он планировал использовать в качестве жгута.
– Давай, толстяк, – без тени улыбки сказал Юрий. – Выкачаем из тебя пару литров. Сразу, с запасом. Пусть это чмо за стенкой подавится твоей кровью.
Алексей скривился, подворачивая засаленный рукав рубашки:
– Это не смешно.
– А я не смеюсь, – сухо ответил Есин, обматывая галстуком рыхлый бицепс банкира.
Алексей ойкнул, когда тот затягивал узел.
– В детстве анализы сдавал? – спросил Юрий, смачивая кусочек стекла водой из бутылки. Осколок влажно блеснул при свете встроенных в потолок ламп. – Ну?
Алексей непонимающе смотрел на него.
– Поработай кулачком, – велел Юрий. – Нужно, чтобы твоя вена выпятилась наружу. Давай!
Шмыгнув носом, Балашов принялся послушно сжимать и разжимать толстые пальцы. Голубоватая вена на его бледной руке напоминала спящего червя, который нашел свое укрытие под кожей.
– Рэд, давай тару, – позвал Юрий, и режиссер, встав на колени, поднес бутылку к руке Алексея.
– Скорее уже, – выдавил банкир, и Юрий вцепился в предплечье «донора».
– Можешь не смотреть на руку. Не бойся, больше, чем надо, из тебя не вытечет.
Алексей покорно отвернулся.
– Внимание, сейчас тебя укусит комарик, – предупредил Юрий.
И через мгновение точным движением воткнул осколок в вену. Кожа разошлась, темная, почти черная венозная кровь блестящим ручейком зазмеилась по руке. Алексей вздрогнул, неосознанно потянувшись в сторону, но Юрий держал его крепко.
– Рэд, держи бутылку ровно, не тряси. А ты выпрями пальцы, – приказал он, и банкир беспрекословно подчинился.
Стекая с руки, кровь медленно заполняла бутылку. Жанна расширенными глазами наблюдала за происходящим. Зрелище было отвратительным и завораживающим одновременно, она прекрасно осознавала, что ей следует отвернуться или как минимум закрыть глаза, но некая первобытная сила магнитом приковывала ее взор к темной крови, безостановочно капающей в бутылку.
Алексей опасливо повернул голову. Вид собственной окровавленной руки поверг его в безрассудную панику, губы мелко задрожали.
– Все, – залепетал он, начиная непроизвольно дергаться. – Все, хватит… Все!
– Спокуха, Карпыч, – невозмутимо отозвался Юрий. – Триста граммов еще не набралось. А может, сразу всю бутылку с тебя сцедим? В долг, так сказать? Ты жирный, литр больше, литр меньше – один хрен.
Однако Алексей шутку не оценил. Его мясистое лицо скривилось, как у ребенка, который готовился разреветься, тело сотрясала крупная дрожь.
– Пожалуйста… – взмолился он. – Заканчивай!..
Юрий подхватил лоскут простыни, ловко свернув его наподобие тампона, после чего плотно прижал к рассеченной вене Алексея, которая продолжала сочиться кровью. Пошатываясь, Алексей проковылял к стульям и тяжело плюхнулся на один из уцелевших.
– Перевязку сделаем позже. А пока подержи так несколько минут. А еще лучше подними руку, чтобы остановить кровь, – посоветовал Юрий, затем окинул взглядом Рэда: – Твоя очередь, Витя.
– Меня зовут…
– Да мне по хрен, как тебя зовут. Сейчас ты жбан с кровью. И моя задача перелить часть твоей шняги в другой жбан, вот и все, – спокойно произнес Юрий.
В глазах режиссера мелькнули холодные огоньки.
– Не забывайся, парень, – сказал он, и Есин рассмеялся ледяным, безжизненным смехом:
– Давай свою граблю.
Помедлив, Рэд протянул худую руку, пестревшую пигментными пятнами.
– Если такой крутой, сам держи бутылку, – сказал Юрий.
– Как скажешь. Скорее уже покончим с этим делом.
– Надеюсь, ты не грохнешься в обморок? Некоторые не выносят крови. Особенно своей.
– Я не вхожу в их число.
– Эй, Карпыч! – позвал Юрий, и Алекс уставился на него осовелым взглядом. У Балашова был такой вид, словно его разбудили посреди ночи после сильной попойки.
– Ты, случаем, каким-нибудь трипаком не болеешь? А то я твою заразу Рэду занесу, – с серьезным видом проговорил Юрий.
– Заткнись уже! – не выдержав, заорал Рэд, и одновременно с его воплем кромка стекла мягко вошла в вену режиссера. Тощая рука мужчины быстро окрасилась багровым киселем, пальцы торопливо выпрямились. Рэд, затаив дыхание, в священном ужасе смотрел, как его кровь стала лениво перетекать в бутылку.
– Ты… уже делал что-то похожее? – спросил он, с трудом оторвавшись от жутковатого зрелища.
– Всякое бывало, – уклончиво ответил Юрий.
Когда тара заполнилась до двух третей, он протянул режиссеру обрывок простыни:
– Держи затычку. Когда кровь загустеет и ранка закупорится, смажем йодом.
Рэд смял лоскут в комок и прижал его к месту пореза.
– А ты? Сам справишься? – спросил он.
Юрий безучастно смотрел куда-то вдаль. Смотрел так, будто видел нечто такое, что было недоступно взорам остальных пленников, и принимал какое-то решение.
– Конечно, справлюсь, – обронил он, поднимая бутылку. Она была теплой.
Алексей исподтишка наблюдал за Юрием, на лице которого постепенно ширилась волчья ухмылка. В какой-то миг ему неожиданно показалось, что тот сейчас перевернет бутылку, выплеснув столь драгоценную жидкость прямо на пол.
– Думаю, у меня все получится, – продолжал Юрий, не переставая ухмыляться. Расстегнув ширинку, он, ничуть не смущаясь, вывалил наружу член, который пристроил в горлышко бутылки. – Я очень буду стараться.
Послышалось журчание, несколько прозрачно-желтоватых капель упало на пол.
Никто не произнес ни слова. Все ошарашенно смотрели на Есина, который как ни в чем не бывало мочился в бутылку с кровью. Невообразимый коктейль сердито пенился, приобретая розоватый оттенок. Лишь когда моча стала литься через край, Юрий закрутил крышку и, аккуратно поставив бутылку в пластиковое ведерко, застегнул молнию на джинсах.
– Я не быдло, – громко заявил он, глядя на экран, где снова застыло изображение повешенной Ах. – И не стадо. Плевал я на тебя, сраный козел. – Легонько пнув ведерко, Юрий добавил с презрением: – Можешь повеситься, как и твоя подруга, Ох. Это будет лучшим выходом, потому что, когда я тебя поймаю, вырву глотку.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие девятое

Дом разрывался от истошных криков. Они продолжались уже несколько минут подряд и начинали нервировать Фила с Карпычем. Ольга не сопротивлялась, когда ей отпилили кисти рук, и даже отключилась, но молодые люди никак не могли остановить кровь. Филу пришла в голову идея прижечь раны, и Карпыч побежал на кухню, чтобы разогреть чугунную сковороду. Когда та раскалилась, Фил принялся «запечатывать» кровоточащие культи, и женщина вновь очнулась. И без того пахнувшая бойней комната наполнилась густым смрадом горелого мяса.
– Я не могу слушать эти завывания, – пожаловался Карпыч. Его вытянутое лицо раскраснелось, на лбу блестели бисеринки пота. – Когда она визжит, у меня такое ощущение, как будто кто-то царапает вилкой по стеклу!
Фил задумчиво курил, забравшись с ногами в кровать. Простыня и одеяло были заляпаны грязью вперемешку с подсыхающей кровью, которой был залит весь ковер в комнате.
– Поставь музон, – сказал он, стряхивая пепел на подушку. – Кассета закончилась.
– У нас с собой только «Коррозия металла», – сказал Карпыч. – Остальное в тачке. Ты уж извини, но я наружу пока не пойду. Эти твари, похоже, обступили весь дом.
– Они боятся солнца, – с видом знатока сообщил Фил и затянулся дымом. – До рассвета еще пара часов. Придется потерпеть.
Колонки «Шарпа» вновь содрогнулись от оглушительных аккордов российской треш-группы, а Фил, затушив окурок об одеяло, слез с облезлой тахты. Присел на корточки, с любопытством разглядывая Ольгу, которая корчилась на полу. Обрубки кистей покрывала обгорело-черная корка, из которой все еще тянулись струйки дыма. Ольга тяжело дышала, она сорвала голос, и сил кричать уже не было, но каким-то непостижимым образом из ее распухшей глотки все еще доносились сдавленные хрипы. Из-за лопнувших капилляров белки женщины были полностью залиты кровью.
– Хватит кричать, – мягко произнес Фил. – Этим ты делаешь только хуже себе.
– У нее ужасные ногти, – донесся брезгливый голос Карпыча. Он вертел в руках отпиленную кисть Ольги, рассматривая скрюченные пальцы. – Когда ты в последний раз делала маникюр?
Ольга непонимающе вертела головой. Беззубый рот лихорадочно, словно рот выброшенной на берег рыбы, хватал спертый воздух, пронизанный кровавым запахом меди.
– Ей не до маникюра, не видишь, что ли? – сказал Фил.
Карпыч подобрал вторую кисть и почесал ею спину.
– Еще рано, – заметил Фил. – Пальцы должны окоченеть, вот тогда получится классная чесалка.
– Тогда они начнут вонять, – возразил Карпыч, и Фил кивнул с глубокомысленным выражением лица:
– Везде есть подводные камни.
– Кинуть их в суп?
Фил замотал головой:
– Борщ почти готов, а руки будут еще минут тридцать кипеть. Да и потом, нельзя смешивать разноплановые ингредиенты. Ты ведь не кидаешь в грибной суп селедку?
– Нет.
– Вот видишь.
Карпыч положил отрубленные конечности на комод, стоявший у занавешенного окна.
– Пить, – прохрипела Ольга. – Во… воды. Пить.
– Принеси воды, – обратился Фил к приятелю, и Карпыч нехотя отправился на кухню.
– Пить, – повторила Ольга, и ее круглые красные глаза сфокусировались на Филе.
– Сейчас, сейчас, – ласково успокоил он женщину. – Будет тебе вода. Мы же не звери какие-то.
Вернулся Карпыч, неся закопченный ковшик с водой.
– Там уже все перекипело, – доложил он. – Борщ давно готов.
Фил кивнул, осторожно подсунув край ковшика ко рту Ольги. Судорожно икая, она принялась жадно пить.
– После родов всегда пить хочется, – сказал Фил. – Даже если родятся оборотни.
– Ребенок, – прошептала Ольга, когда Фил убрал от ее разбитых губ ковшик. – Где… ребенок?
– Готовится, – улыбнулся Фил. – Скоро вы увидитесь. И ты даже попробуешь его. Буквально через десять минут будем ужинать.
Карпыч недоверчиво взглянул на старинные часы на стене:
– Пожалуй, завтракать, а не ужинать.
– Да похер, – беспечно махнул рукой Фил. – Хоть ланчем назови, ничего не изменится.
– На завтрак борщ не принято есть, – проворчал Карпыч.
– Ты задолбал уже! – рассердился Фил. – Тебе здесь что, шведский стол в отеле?!
– Пожалейте… умоляю, – прошептала Ольга. Она протягивала к Филу трясущиеся культи, и молодого человека обдало запахом обгорелой плоти.
– Конечно, – наклонившись, он чмокнул Ольгу в бледный лоб и шепотом добавил: – Мы даже покормим тебя. Из ложечки.
Из глаз женщины снова заструились слезы. Смешиваясь с кровью, они капали на ковер.
– Мы должны. Понимаешь? – проникновенным голосом продолжал Фил. – Мы как врачи, детка. Делаем больно, чтобы потом было легче.
– Ребенок… – выдохнула Ольга.
– Карпыч, включай вторую конфорку и ставь сковородку, – скомандовал Фил, и тот послушно ретировался.
Когда он вернулся, Фил сказал:
– Пора ее ногами заняться. Когда закончим, можно и поесть.
– Я добавил лавровый лист, – похвастался Карпыч.
– Молодец. Давай сюда пилу, топором неровно получается.
С этими словами Фил снова поцеловал Ольгу, и – невероятно! – женщина выдавила слабую улыбку.

* * *

После дерзкой выходки Юрия прошло минуты две, которые показались остальным пленникам вечностью, мучительной и бесконечной. За это время никто не проронил ни слова. Алексей затравленно озирался по сторонам, словно ожидая неминуемой кары за поступок бывшего приятеля – душераздирающего вопля сирены, сотню голодных крыс и раскаляющиеся стены.
Его страх не остался незамеченным, и Юрий фыркнул:
– Не трусь, Карпыч. Потолок на тебя не обвалится. Давай-ка сделаем тебе перевязку.
Он взял длинный обрывок простыни и направился к банкиру. Тот послушно распрямил руку, продолжая держать у вены окровавленный тампон.
– Ты… – наконец обрел голос Рэд. – Ты что наделал, идиот?!
– Посмотрись в зеркало, вот там ты и увидишь идиота, – не остался в долгу Юрий. Он прижег йодом запекшуюся ранку на руке Алексея, после чего крепко забинтовал руку банкира. – Будем надеяться, что заражения не будет.
– Если Ох включит обогрев этой конуры, я лично перегрызу тебе горло, – пообещал Рэд, но Юрий даже бровью не повел.
– Почему не поднимается ведро? – задал вопрос Алексей, нервно ерзая. – Наверное, там наверху тоже в шоке от твоего выкрутаса.
– На это и был сделан расчет, – негромко произнес Есин. – Эта тварь за стеклом думает, что может нами манипулировать.
Он посмотрел на Жанну, которая сидела на полу, прижав к груди ребенка. Малыш, зажмурив глаза, сосредоточенно сосал материнскую грудь. Из-под складки простыни выглянули розовые пальчики.
– У тебя появилось молоко? – спросил Рэд.
– Похоже на то, – выдохнула Жанна. – Боюсь в это поверить…
– Дело налаживается, – сказал Юрий и окинул испытующим взглядом режиссера: – Тебе сделать перевязку?
Рэд осторожно вытянул руку, из которой только что сцедили кровь, пошевелил пальцами.
– Пожалуй, – нехотя проговорил он.
Спустя минуту, когда Юрий закончил перевязывать руку режиссера, Рэд, мрачно поглядывая на повязку, белеющую на предплечье, сказал:
– Ты мне напомнил жильца в доме, который никогда не платит за воду и энергию. До поры до времени это прокатывает, Юрий. Здорово ты всех провел. Но рано или поздно за все придется платить.
– Никто не заставлял тебя сдавать кровь, дружище, – напомнил Есин. – Это был твой выбор.
– И все же ты абсолютный безумец, Фи… Юрий.
Услышав, как Локко оговорился, обращаясь к мужчине по имени, Алексей хохотнул:
– Да, здесь все располагает к тому, чтобы вернуться на съемочную площадку. Верно, Рэд? Я – Карпыч. Юра – Фил. А наша Жанна – Оля.
– Вот только в отличие от Оленьки пока страдаете вы, – сказал Юрий, и Жанна вздрогнула: «Что он имеет в виду?!»
– Я все равно уверен, что Ох твою выходку не оставит без внимания, – вздохнул Рэд. – Думаю, сейчас он просто отвлекся.
– А я считаю, что он все видел, – сказал Юрий. – Просто ему нужно время, чтобы прийти в себя.
Насвистывая, он нагнулся, подняв в воздух одну из крыс. Грязно-розовый хвост грызуна безвольно болтался, с кончика на пол шлепнулась капелька крови.
– Н-да, – задумчиво проговорил Рэд, разглядывая измочаленный трупик. – Работа надежная, но грубая.
– Ты о чем? – удивился Юрий, но тот уже сел в угол и, вынув из кармана джинсов осколок стекла, начал аккуратно разрезать крысу вдоль, высвобождая ее от внутренностей.
Рэд моргнул, словно отказываясь верить собственным глазам.
– Твою мать… – обалдело выговорил он. – Ты что делаешь, парень?!
– Собираюсь пообедать, – откликнулся Юрий, продолжая выскабливать из грызуна кишки. – Перед нами мясо, и пока еще не тронутое разложением. Что-то подсказывает мне, что Ох бросил своих бойцов и не намеревается хоронить их у себя наверху.
– О боже, – пробормотала Жанна.
Дима сонно мяукнул и, куснув напоследок сосок беззубыми деснами, оторвался от груди.
– Ты собираешься есть крысу? – не веря в происходящее, спросил Алексей. – Они же… падальщики! И живут на помойке!
– Ты раков любишь, Карпыч? Под пивко? – подмигнул ему Юрий. – А ведь они тухлятину жрут. А морские мидии, к примеру, впитывают яд водорослей, они как фильтр работают, собирая всякую дрянь. Но люди их тоннами жрут, и ничего.
Алексей отвернулся. Спорить с Юрием не было ни сил, ни желания.
Между тем Есин, распотрошив крысу, начал аккуратно срезать с нее шкурку. Пальцы скользили в крови и липком соке, которые сочилось из раздавленного тельца, но он хладнокровно продолжал свое дело. Через несколько минут на его коленях лежал небольшой розоватый комочек с красными прожилками, влажно поблескивающий в свете ламп.
– В Китае и Вьетнаме, кстати, крыс уминают за обе щеки, – сообщил Юрий. – Если кто хочет, я, так и быть, могу почистить. Ну?
Желающих не нашлось, и он пожал плечами:
– Дело хозяйское. На одной воде вы протянете еще недели две, потом все. Первым сдохнет ребенок.
Жанна резко подняла голову, у нее был такой вид, словно только что ей отвесили болезненную пощечину. Лишь огромным усилием воли она удержала себя от резкой реплики.
– Дальше очередь Рэда, – спокойно продолжал Юрий. – На какое-то время нам хватит их мяса… А потом…
– Заткнись! – не выдержала Жанна. – Если не можешь сказать ничего хорошего, лучше заткнись! Ешь свой царский обед!
– Всенепременно, – отозвался Юрий и, улыбнувшись разгневанной женщине, сунул освежеванную крысу в рот. Ритмично задвигались челюсти, хрустнули мелкие косточки, – он ел жадно и быстро. – Ты, кстати, зря отказываешься от еды, детка. Тебе нужно молоко для мальчишки.
– Я не хочу ничего слышать!
– Когда он начнет надрываться в крике от голода, ты сожрешь даже тухлую крысу. Поверь мне.
– Мля… – прошептал Алексей. Наклонив голову, он инстинктивно прикрыл лицо руками. – Это какая-то дичь… Дичайшая дичь!
– К сожалению, он прав, – проскрипел Рэд. – Ребенок самый беззащитный из нас. Жанна женщина, она слабее. Я почти старик, причем очень худой. А худые от голода умирают быстрее. Так что, если нас отсюда никто не спасет, в ближайшее время останутся Юрий с Алексеем.
На некоторое время в «кинотеатре» установилось гнетущее молчание. Затянувшуюся паузу нарушил Балашов:
– Голова кружится, – пожаловался он, убирая руки от лица.
– Это нормально, – кивнул Юрий. – Я удивляюсь, что ни ты, ни наш великий режиссер в обморок не брякнулись после сдачи «анализов».
– Знаете, а я ведь размышлял, зачем нас тут собрали, – сказал Алексей. – Еще до того, как… ну, стало известно про эту женщину. Ирину. Мне казалось, что претензии будут несколько другие.
– Претензии, – повторила Жанна, окидывая взором тесное помещение «кинозала». Ее глаза скользнули по стеклу, запачканному крысиной кровью, зловонно-изгаженному ведру, красно-серым трупикам грызунов, которых расплющил Юрий, и остановились на Алексее: – Неудачное определение, не находишь? Как будто против тебя иск в суд подали…
– И что же? – спросил Рэд, глядя на банкира. – Ты совершил какой-то проступок, за который избежал наказания?
– Вроде того. Более того, это не одномоментное событие. Это длится уже… хм… довольно много лет.
– Ого, начались откровения! – воскликнул Юрий. Он уже закончил поедать крысу, от которой остались только голова, лапки и хвост. Собрав останки, он швырнул их в ведро, используемое под туалет. – Это мой самый любимый момент. Узники начинают каяться в грехах, но при этом до последнего выставляя себя невинной жертвой обстоятельств.
– Ты кого-то убил? – тихо спросила Жанна, но Алексей не удостоил ее взглядом, хотя явно слышал вопрос.
– Наверное, каждый из вас слышал о догхантерах? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. И тут же продолжил: – Я истребляю собак. Вот уже восемь лет я вполне осознанно и целенаправленно убиваю бродячих псов. Готовлю яд, смешиваю его с фаршем, из которого катаю шарики, после чего отправляюсь на охоту. Обычно я делаю это поздно вечером, когда риск быть пойманным минимальный. Отрава достается только тем, кто без поводка и хозяина. Домашние собаки – не мой контингент, хотя за восемь лет попадались и такие. Никто из моих знакомых не знает, чем я занимаюсь поздними вечерами. Моя мать считает, что я совершаю вечернюю прогулку. У меня есть единомышленники в закрытых форумах, где мы делимся информацией, а также обмениваемся опытом.
Рэд издал вздох, в котором чувствовалось облегчение.
– Ну что ж, по крайней мере это не люди, – сказал он.
– Люди, животные, – все это живые существа, – не согласилась Жанна.
– Это ты сейчас так говоришь, – вспыхнул Алексей. – Я бы посмотрел на тебя, как бы ты запела, если бы свора бездомных шавок растерзала твоего сына! А местный чинуша присвоил себе деньги, которые должен был направить на решение этой проблемы!
– Так ты убиваешь собак, потому что с вопросом бездомных псов не справляются местные власти? – прищурился Юрий. – Или… потому что ловишь кайф от этого? В этом есть большая разница, Карпыч. Опять же. Собак можно безболезненно усыплять, а можно подсыпать в фарш стекло с железной стружкой и снимать их мучения на телефон.
– Я даю им изониазид, – сообщил Алексей. – У собак отсутствует специальный фермент, который бы разрушал это вещество, и смерть наступает мгновенно. Я не больной псих и не кайфую от смерти собак. Для меня ликвидация бродячей псины равносильна травле тараканов. Чем одни лучше других? Тараканы даже лучше, они не способны до смерти загрызть человека!
– Вряд ли корректно сравнивать друга человека и насекомых, – покачал головой Рэд. – Собаки – самые преданные и умные животные. Тараканы всего лишь примитивные насекомые. И убивать собак, оправдывая себя…
– Скажи, Рэд, – перебил режиссера Алексей. – На рыбалке ты убиваешь рыбу?
– Я не люблю рыбалку.
– И все же. Ты сказал «убивать». Я категорически не согласен с этим термином, – заявил Алексей. – Что такое убийство?! Это определение больше подходит для человека! Что касается собак, то для меня это ликвидация. Или уничтожение. Ежедневно умерщвляются тысячи кур. Мы же не говорим: «их убили». Убили, чтобы люди их ели! Как и не говорим, что убивают тысячи коров и свиней.
– Ты залез не в ту степь, Карпыч, – вмешался Есин. – В Корее, к примеру, вообще едят собак.
– Я не понимаю, почему по сравнению с другими животными бездомные шавки пользуются такими привилегиями! – распаляясь, воскликнул Алексей. – Во всех странах Запада бездомных собак ловят специальные службы, затем их отвозят в пункт передержки. Если за какое-то время пристроить их не удается, собаку усыпляют. Все, нет проблем. У нас же все через задницу. Собак стерилизуют, потом снова выпускают. Как будто псина после того, как ей отрежут все причиндалы, станет добрее. А вот хрен! Пес кусает зубами, а не детородными органами! И власти платят огромные бабки на эту бесполезную программу, которые рассасываются по карманам ушлых чиновников. Все крутится по спирали, и на эту хрень тратятся безумные деньги налогоплательщиков. Поверьте, я знаю, о чем говорю, так как сам непосредственно связан с финансовой деятельностью. Обогащаются только те, кто выигрывает тендеры на эти собачьи мероприятия. Поэтому тем, кто громче всех воет о нарушении собачьих прав, как раз эти собаки до фонаря. Самое главное – поднять визг в СМИ, привлечь внимание общественности и сорвать хайп. Я называю таких зоошизой. А грязные шавки так и будут нападать на людей. Почитайте сводки, чуть ли не каждую неделю злобная стая нападает на людей! И очень часто жертвами становятся беззащитные дети!
– Ты, я вижу, глубоко изучил данную тему, – сказал Рэд. – Но ведь не станешь же ты отрицать, что отчасти люди сами виноваты в проблеме бездомных животных? Сколько кошек и собак выбрасывают на улицу? Бойцовые собаки сбиваются в стаи и становятся опаснее простых дворняг. Нужна ответственность хозяина.
– Нужна, – подтвердил Алексей. – Но брошенные собаки не делают погоду в стае.
– Это почему? – удивился режиссер, и банкир усмехнулся, словно тот сморозил непроходимую глупость.
– Слушай, Рэд. Ты наивный, как ребенок. Лично ты когда-нибудь видел среди бездомных собак того же самого бульдога? Или алабая? Я уж молчу о пуделях и таксах.
Рэд, собиравшийся что-то сказать в ответ, растерянно замолчал.
– Не видел. И я не видел, – произнес Балашов, в упор глядя на Локко. – И никто не видел. А знаешь почему? Я тебе отвечу. Потому что домашние собаки не приспособлены к жизни на улице. И у них нет шансов на выживание в этой среде. Никакая стая не примет чужака, они просто сжирают новичков. Даже сильный бойцовый пес обречен на гибель, если на него набросится десяток озверелых голодных дворняг. Законы улицы суровы.
После этих слов в помещении воцарилась тишина.
Жанна укачивала малыша, и тот засыпал. Она рассеянно слушала Алексея, но из головы все не выходили слова Юрия насчет предстоящего голода. Ей нужно полноценно питаться, чтобы кормить Диму. Сколько она сможет еще продержаться на одной воде?!
– Я ждал, когда вы спросите, что спровоцировало меня стать догхантером, – нарушил молчание Алексей. – Мол, вероятно, у меня была какая-то психологическая травма в детстве? Нет, все куда проще. На день рождения мамы я подарил ей крошечного той-терьера. Его звали Лео. Мы собирались ехать на дачу. Дело было возле гаражей. Свора из четырех тварей разодрала его в клочья за пару секунд, и это было на глазах мамы. Она схватила в руки этот окровавленный комочек – все, что осталось от терьера… У Лео продолжали дрожать передние лапки… Заднюю часть нашего любимца утащили собаки. Мама упала в обморок, мне пришлось отвезти ее в больницу. И после этого у меня внутри словно какой-то невидимый тумблер переключился. И я ни разу не пожалел о том, что делаю.
– И сколько… ты убил собак с тех пор? – спросила Жанна, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.
– За восемь лет двести шестнадцать.
– И что ты чувствуешь, дружище? – вкрадчиво поинтересовался Юрий. – Какие у тебя ощущения, когда ты возвращаешься домой после очередной казни? С мыслью о хорошо выполненной работе?
– Я чувствую себя выжатым как лимон. Измотанным, но очень довольным и даже счастливым, – ответил Алексей, и голос его прозвучал несколько отстраненно, словно его мозг параллельно решал другие задачи.
– Значит, ты выбрал себе подходящий допинг, – сделал вывод Юрий. – И идея очистить город от бездомных собак – всего лишь маскировка. Вряд ли твои действия существенно снижают популяцию бродячих тварей. Ты отравил десять, за неделю по всему городу родится пара сотен. Ты, Карпыч, не санитар города, а просто больной ушлепок, который придумал для себя благородный повод для травли собак. К слову, у меня в доме есть Рицо – трехлетний колли. И если бы я увидел, что такой, как ты, разбрасывает котлетки с отравой перед моей собакой, то вырвал бы тебе кадык.
По обрюзгшему лицу Алексея пробежала смутная тень.
– Я ношу с собой газовый баллончик, Фил, – известил он. – Для таких активистов, как ты. А еще у меня есть туристический нож. Пока ты вытирал бы сопли, я…
– Хватит! – внезапно рявкнул Рэд. – Проехали!
Юрий расхохотался. Его губы, все еще красные от крови съеденной крысы, неестественно раздвинулись в сторону, будто кто-то невидимый тянул их за уголки.
– Ладно, я пошутил, Карпыч. А ты сразу за нож…
Алексей даже не улыбнулся.
– Извинения принимаются, – промолвил он. – Может, тоже поделишься чем-то сокровенным? Раз уж такая пьянка пошла? Я свою душу, так сказать, наизнанку вывернул.
– Наизнанку? – переспросил Юрий. – Думаю, если ты был бы с нами откровенным до конца, нас бы с Рэдом стошнило, а Жанна грохнулась бы в обморок.
На щеках Алексея проступили белые пятна, но выражение лица не изменилось.
– Ну, в отличие от тебя я собак не убивал, – заявил Юрий. – Животных я люблю.
– Это радует. – Рэд критически оглядел повязку на руке, на которой уже начало расплываться пятно крови. – Хоть что-то…
– Зато я убил жену. И ее любовника в придачу, – безмятежно сообщил он.
Режиссер замер, с остолбенелым видом уставившись на Юрия.
– Это… – начал Рэд, но Есин оборвал его, не дав договорить:
– Это не шутка. Я действительно разделался с ними. Я любил Аллу. Даже несмотря на то, что у нее были проблемы со здоровьем и она не могла иметь детей, – а я очень хотел большую семью, – я очень любил ее. Сучка увлекла в постель одного юного щенка, моложе ее на девять лет, и однажды я узнал об этом. Я делал вид, что не догадываюсь о ее шашнях, хотя это было чертовски трудно. Мне пришлось нанять детектива, который ежедневно предоставлял мне сведения, где и когда Алла встречалась с мальчишкой. Вскоре мне стало известно, что голубки собираются на нашу дачу. Она знала, что я планировал поехать на охоту в Иркутск, и изнывала от нетерпения, когда же я свалю. Мне даже пришлось купить билет на самолет. Но вместо того, чтобы отправиться в аэропорт, я дождался, когда моя благоверная упорхнет на встречу с любовником, и только через пару часов двинулся на дачу.
Жанна молча слушала, невидяще глядя в пол. Где-то в глубине души она понимала, что вскоре за этой тревожной прелюдией последует кровавая развязка, подробности которой она едва ли хочет слушать. Или все-таки хочет?
«Может, потому, что тебе тоже есть что рассказать?!» – с усмешкой произнес ее внутренний голос.
– Я их застал там, в бане, – с расстановкой говорил Юрий. – Вокруг горели свечи, играла тихая музыка, и весь пол был усыпан лепестками роз. Организация на высшем уровне! Романтика, мля… Представляете, что я чувствовал в эти минуты? Возле бассейна валялась их одежда и пустая упаковка из-под презерватива. На столике красовались бокалы с шампанским, в которых все еще поднимались к поверхности пузырьки. Даже сейчас я отлично помню, что из закуски была упаковка суши, виноград, нарезка сыра с беконом, и все это было красиво разложено по блюдечкам.
– И… что дальше? – спросил Алексей.
«Не слушай! – мысленно приказала себе Жанна. – Закрой уши, наконец. Хватит насилия и крови!»
– У меня не было никакого тумана перед глазами, как часто, оправдываясь, позже говорят в подобных случаях убийцы, – сказал Юрий. – Никакого аффекта или помутнения рассудка. Я знал, что собирался делать. Даже если бы я застал их одетыми, за столиком, ничего бы не изменилось. Если асфальтный каток мчится с горки, его уже мало что удержит. Я вытащил их из комнаты отдыха. Именно там с женой мы обычно занимались сексом, когда я еще не подозревал о ее измене. В этот раз я застал их за этим самым, так что пришлось растащить их, как слипшиеся куски мыла.
Балашов брезгливо поморщился, вероятно представив себе эту картину.
– Аллу я задушил на глазах любовника. Все время, пока я сдавливал ее шею руками, а она наливалась синевой, хрипя и дрыгаясь, он затравленно смотрел на меня, как кролик на удава. Не попытался защитить ее или хотя бы убежать. Просто смирно стоял и смотрел, а по его лицу катились горошины пота. Он смотрел, а я душил ее, пока ее глаза не вылезли наружу, а из влагалища не выполз презерватив, который там оставил ее дружок. Когда моя жена перестала дышать, он словно очнулся, как будто ему нашатыря дали понюхать. Встрепенулся. Типа, представление закончено, позвольте свалить. Но не тут-то было. Пришлось повозиться.
– Что… ты с ним сделал? – Голос Алексея прошелестел как суховей.
– Ничего особенного. У меня был с собой охотничий нож, и я отрезал ему член, который сунул в бокал с шампанским, – сообщил Юрий. – Из этого бедолаги хлестало, как из сорванного крана, предбанник превратился в красное озеро. Это вам не триста граммов из вены, ребята. Тихо играла музыка, трепетало пламя свечей, пахло розами, а мы сидели друг напротив друга. Парень умолял вызвать врачей. Потом просил какой-нибудь тампон или полотенце зажать рану. Я только улыбался и качал головой. С собой у меня была фляга с коньяком, я дал ему. Сначала он плеснул на кровоточащую рану – наверное, надеялся, что это сможет как-то прижечь кровь. Но я посоветовал ему не тратить коньяк попусту, и он начал глотать его. «Бухим и умирать не страшно», – успокаивал я его, и он в конце концов согласился со мной. Парень быстро слабел, потом вообще «поплыл», у него начался бред. Когда фляжка опустела, он уже был готов. Я допил шампанское (конечно, из другого бокала, а не из того, где мариновался писюн этого придурка!), потом посмотрел на жену. Если не принимать во внимание ее распухшее лицо с высунутым языком, она была прекрасна. И я… простите, я не удержался. Она была теплая и влажная. Как раз в этот момент играла наша любимая мелодия «Иглз», «Отель Калифорния». Именно под эту композицию мы с ней переспали первый раз в две тысячи третьем году. Я был последний, кто в нее вошел. Пускай ее сердце уже не билось и губы не улыбались. Этот секс я помню до сих пор и воспоминание о нем бережно храню в своей памяти. Как… ну, как хрустальную вазу, что передается по наследству многим поколениям.
Жанна с трудом проглотила слюну.
– Ты… чертов больной ублюдок, – выдавила она. – И после этого у тебя хватает наглости в чем-то обвинять Алексея?! Да он ангел по сравнению с тобой!
– Потом у меня была истерика, – возобновил рассказ Юрий, игнорируя выпад женщины. – Я ревел как девчонка. Я любил Аллу – вот в чем дело. Ведь у нас была общая дочь, Кристина. Но и оставить все как есть я не мог. Потому что ненавижу эти фальшивые установки вроде: «Я отпустил их, пусть будут счастливы». Ни хрена. Когда мы менялись кольцами, она мне сказала «да». Когда нас венчал батюшка в церкви, она говорила «да». Так что обратной силы эти слова не имеют.
– Момент спорный, – заметил Рэд. – Но развивать дискуссию на эту тему мы сейчас не будем.
Юрий бросил на режиссера неприязненный взгляд:
– А я и не собирался с тобой спорить.
– Что же было дальше?
– А что дальше… Я замел следы. Тело этого щенка я выбросил в прорубь, а дом поджег. Следствие решило, что моя супруга напилась и уснула с сигаретой. Ко мне, конечно, возникли определенные вопросы, но в конечном итоге все обошлось. Жалко дом, я в него всю душу вложил, но ничего не поделаешь. Парня, кстати, так и не нашли, его скелет до сих пор где-то в озере. Сложнее всего было с дочкой, она никак не желала смириться со смертью матери. Но время лечит. Сейчас мы исправно ходим на кладбище к Алле. Говорим умные слова вроде «покойся с миром» и оставляем на могиле цветы.
– Ты не боишься, Фил? – задал вопрос Алексей, беспокойно заерзав. – Ведь нас прослушивают. Одно дело – травить бесхозных дворняг. Максимум, что мне грозит за это, – штраф или условный срок. И другое дело – двойное убийство. Тут уже пожизненным попахивает, не находишь?
– Ты ничуть не поумнел, Карпыч, хоть и банком управляешь, – сказал Юрий. – Вспомни о парне, который держит нас тут. Который крутит нам расчлененку пятые сутки. Грозится зажарить нас заживо. Выкачивает из нас кровь. Кидает крыс. Заставляет писателя жрать собственную книгу… Ты правда считаешь, что, услышав наши признания, он сразу побежит в ментовку?!
Рэд покачал головой.
– Я уверен, что этот Ох, или как он себя там называет, ничего никому не скажет. Потому что… – Юрий на миг замешкался, подбирая нужное слово.
– …потому что у него на нас свои планы, – закончила вместо него Жанна.
– Точно, планы. Кстати… А что насчет тебя, киса? – задал Юрий вопрос. – Мы с Карпычем выложили все как на духу. Теперь твоя очередь исповедаться.
– Мне не в чем исповедоваться, – отчеканила Жанна, хмурясь. – И самое страшное, что я сделала в своей жизни, – это связалась с вами двадцать пять лет назад.
– Полноте, Жанна, – печально сказал Рэд. – Это как в поговорке – «знал бы куда падать, постелил соломку…». Что толку сейчас обвинять друг друга?
– Обвинять никто никого не собирается, – возразил Алексей. – Ну ладно. Решила своих мертвецов придержать под ковром? Твое право, детка. А что нам скажешь ты, гениальный режиссер? Откроешь потайной чулан, где пылятся твои секреты?
– Все мои секреты давно обмусолены прессой, – ответил Рэд. – Погуглите и узнаете.
– Мы бы с радостью, да интернета здесь нет. Но, может, есть то, о чем знаешь только ты?
Режиссер неотрывно смотрел на одну из дохлых крыс, валявшихся на полу, в застывшей лужице крови.
– Есть. Я убил своего отца, – спокойно произнес он. – Этого нет ни в одном источнике.
– Во веселуха! – воскликнул Юрий, хлопнув себя по коленям засаленных джинсов. – Я так и знал, что ты преподнесешь какой-то особенный сюрприз! Все интересней и интересней…
– И как это произошло? – спросил Алексей, но Рэд покачал головой:
– Сейчас я не настроен на откровенность. Хватит моего признания.
– Я вспомнил один фильм Тарантино, называется «Омерзительная восьмерка», – сказал Есин. – Там во времена Дикого Запада в одной избушке собралось всякое отребье – убийцы, бандиты, конокрады, охотники за головами… И они в конце концов перемочили друг друга. Учитывая всплывающие подробности, у нас тут начинается свое кино. И его следует назвать «Омерзительная четверка».
– Это точно, – промолвила Жанна. – Догхантер, убийца-некрофил и патрицид. Так ведь?
– Патрицид? – переспросил Юрий.
– Все верно, – подтвердил Рэд. – Жанна хорошо образованна. Слово «патрицид» латинское и означает убийство собственного отца.
– Только меня в вашем списке нет и не будет, – продолжала женщина. – За все свои грехи я расплатилась сполна. Так что ты ошибся в подсчетах, мальчик. «Омерзительная тройка», – так будет точнее.
– Говоришь, расплатилась за грехи? Но судя по тому, что ты сейчас находишься здесь, процесс расплаты в самом разгаре, – заметил Юрий.
– Ладно, оставим этот треп, – вдруг сказал Рэд, и его колючий взгляд переместился на него. – Может, на старости лет я стал слишком мнительным, но тем не менее…
– Ты о чем, старичок? – осведомился Юрий, и голос его заметно похолодел.
– Скажу цитатой из классики: «Меня терзают смутные сомнения». И если в отношении Алексея и Жанны и у меня нет вопросов, то ты, Юрий, у меня вызываешь подозрение. Твоя нарочитая показушность, цинизм и хамство, но это ладно. Ты моментально среагировал, когда Жанна начала рожать. То же самое было с крысами. А сейчас вместо крови ты помочился в бутылку. Так себя может вести только полный псих. Или тот, кто знает нечто большее, чем другие узники этого проклятого «кинотеатра». На сумасшедшего ты не похож.
– Ты меня в чем-то подозреваешь? Говори прямо, – прошипел Юрий, играя желваками. У него был такой вид, словно, произнеси режиссер еще одно слово, он набросится на него.
– У меня нет никаких доказательств, – признался Рэд. – Но все равно я чувствую, что в тебе что-то не так.
– Иными словами, я в сговоре с этими уродами, что сейчас там, за стеклом, – сказал Юрий. – Так?
Ответить режиссер не успел, так как сверху неожиданно начала спускаться очередная «посылка».
– Вода, – оживился Алексей, и его глаза алчно сверкнули. – Наконец-то! Заодно приберемся тут!
Он открыл одну из бутылей и стал торопливо глотать воду.
– Тут еще детское питание есть, – объявил он, и Жанна резко поднялась с места.
Рэд посмотрел на пластиковое ведерко, в котором лежала бутылка, наполненная смесью из крови и мочи.
– Наверное, емкость тоже нужно наверх отправить.
– Ну да. А куда положить? В посудину с дерьмом? – спросил Алексей. Ковыляя, он принес ведро с нечистотами и поставил его на пол.
Рэд задумался. Ох давно не выходил на связь, и никаких указаний насчет «платы» за кино не было. Может, она ему и вовсе не нужна?!
– Цепляй ведро с дерьмом, – решил Юрий. – Заодно туда можно бросить грязные простыни.
Он подхватил зловонные тряпки и, плотно свернув их, сунул в ведро.
– Здесь еще кое-что, – сказала Жанна.
Она вытащила бутылочку с теплой смесью, испытав мимолетное чувство благодарности, которое тут же испарилось при виде мятого бумажного пакета, на котором расплылось бурое пятно. Первым порывом женщины было взять его, но какой-то внутренний безотчетный страх остановил ее.
«Фи…» – прочитала она часть букв на пакете, остальное было не различить из-за бесформенной кляксы.
– Что там? – раздался над ухом голос, отчего Жанна едва не вскрикнула от неожиданности.
Рядом с ней стоял Рэд, и она, молча показав на странную посылку глазами, отошла в сторону.
Локко склонился над ведром и взял пакет. Щурясь, он приблизил сверток вплотную к глазам и прочитал по слогам надпись, жирно выведенную черным маркером:
– Фи-лу.
Юрий склонил голову и с ленивым видом глянул на режиссера:
– Мне не нужны подачки от этого козла Оха. Верни туда, откуда взял.
– Может, хоть посмотрим, что внутри? – заинтересованно просил Алексей, подходя ближе. Рэд машинально передал пакет банкиру, и тот, помедлив, развернул его. Заглянул внутрь. А когда Алексей поднял голову, у него был такой вид, будто он сильно сожалел о том, что вообще взял это в руки. И он был не прочь вернуть эту посылку обратно Рэду, но режиссер уже предусмотрительно отодвинулся на пару метров.
– Вы мне напоминаете Тома и Джерри, которые передают друг другу бомбу, – усмехнулся Юрий. Однако, увидев белое как полотно лицо Алексея, он подавил усмешку.
Трясущейся рукой банкир протянул ему пакет:
– Там… Ты должен сам посмотреть.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие десятое

Наморщив лоб, Фил критически смотрел на Ольгу. После ампутации ступней она снова потеряла сознание. Она не пришла в себя, даже когда ее кровоточащие культи были запаяны сковородой, предварительно раскаленной на плите.
– У тебя такой вид, будто шестеренку в черепе заклинило, – хихикнул Карпыч, наблюдая за приятелем.
– Мы же хотели, чтобы она сидела с нами за столом. Без женского общества скучно, – ответил Фил.
– Ну да, – нерешительно ответил Карпыч. Он не понимал, куда клонит его приятель, и тот в сердцах воскликнул:
– Как же она дойдет? – Он ткнул носом ботинка отпиленную ступню, и та перевернулась. Мелькнул мизинец, аккуратно заклеенный пластырем.
– Ничего, так донесем, – решил Карпыч. – Так и быть, мы ведь джентльмены.
Кряхтя от натуги, молодые люди перетащили обмякшее тело женщины на кухню. Однако усадить изувеченную женщину за стол оказалось еще той проблемой – Ольга постоянно сползала на пол.
– Ничего не поделаешь. Придется ее привязать к стулу, Карпыч. Я займусь нашей принцессой, а ты пока накрывай на стол, – распорядился Фил.
Пока он возился с веревкой, Карпыч достал из древнего кухонного комода три тарелки и ложки. В одном из ящиков был обнаружен потемневший от времени половник.
Сняв с кастрюли крышку, он с замершим сердцем уставился на плавающий трупик.
– Фил, у него башка отвалилась, – сказал он, зачерпывая бульон.
– И что ты хочешь, чтобы я сделал по этому поводу? – спросил в ответ Фил.
Карпыч осторожно понюхал исходящий от кастрюли пар и обескураженно ответил:
– А куда ее девать?
– В штаны себе засунь, идиот, – сердито отозвался Фил, завязывая последний узел. Тело Ольги шевельнулось, голова упала на обнаженную грудь, распухшую от многочисленных укусов.
Карпыч издал смешок.
– А почему… – начал он, но тут же запнулся, помня раздраженную реакцию друга.
– Ну?! – нетерпеливо спросил Фил.
– Бульон какой-то темный. Почти черный.
– Потому что из сына Дьявола вышли все злые помыслы.
Карпыч замер с полным половником:
– И мы теперь эти помыслы будем есть?!
Фил расхохотался. Поцеловав все еще бесчувственную Ольгу в макушку, он сказал:
– Это дитя, что мы принесли в жертву, уже чисто. Младенец искупил свою вину. И эта красотка за столом – тоже. Она больше не самка Дьявола, она веселая киска, которая сейчас с нами будет кушать.
– Тогда почему борщ черный? – не отступал Карпыч.
– Потому что ты лук забыл положить, осел. Мне так бабушка говорила – хочешь светлый бульон, положи в суп целую луковицу.
Бормоча что-то под нос, Карпыч начал наливать «бульон» в тарелки. Разлив одинаковые порции, он не без труда вытащил главное блюдо. При этом отвалилась правая рука ребенка.
– Упс.
Шлепнув бледно-серое тельце на деревянную разделочную доску, он спросил:
– Тебе что? Ножку или ручку? Или…
– Ножку.
Спустя минуту три дымящиеся тарелки стояли на столе.
– Ну как? – спросил Фил, дуя на ложку.
– Похож на куриный, – задумчиво сказал Карпыч.
Раздался чуть слышный всхлип, и они одновременно посмотрели на Ольгу. Голова женщины с трудом приподнялась, влажные глаза смотрели в никуда.
– Тебе придется ее покормить, Карпыч, – сказал Фил. – Не видишь, она совсем беспомощная.
Недовольно крякнув, тот поднес ко рту Ольги ложку.
– Давай, – начал приговаривать Карпыч. – За маму. За папу.
Горячий бульон стекал по потрескавшимся губам молодой женщины, капая на ее грудь.
– Мамочка, – прошелестела Ольга. – Мамочка.
– Давай за бабушку, – кивнул Фил. – Она тоже здесь, только немножко мертвая. Кстати, если бы не твоя бабушка, нас бы тут не было.
– Сама судьба свела нас, – поддакнул Карпыч. Он предпринял еще несколько попыток влить «борщ» в рот женщине, но все было бесполезно: он вытекал обратно.
– Мне… надо идти, – жалобно проговорила Ольга. Ее стеклянный, ничего не видящий взгляд залитых кровью глаз все так же был направлен куда-то в стену.
– Фил, по ходу, она ослепла, – озабоченно произнес Карпыч.
Фил пожал плечами. Дохлебав бульон, он принялся за «мясо».
– Отпустите меня домой, – прошептала Ольга. – Пожалуйста.
– Ты и так дома, – напомнил Карпыч, чавкая. – Это раз.
– И тебе не на чем идти, – подхватил Фил, обгладывая крошечную ножку. – Это два. Поешь и ложись спать. Сегодня был трудный день.
– Точнее, ночь, – поправил приятеля Карпыч. Сам он взял руку, которую полностью засунул в рот, и заработал челюстями. – Она мягкая. Костей как будто нет.
– Дай ей тоже, – сказал Фил. – Она ведь ничего не ела.
Карпыч подвинул к Ольге тарелку, в которой плавала вторая нога. Пока он тщетно пытался накормить женщину, Фил, сыто рыгнув, сказал:
– Мы сейчас делаем новый мир, дружище. Ты понимаешь? Этим утром вся земля проснется иной. Мы очистили ее от дьявольской грязи. Можно так сказать, взяли удар на себя.
– Домой, – продолжала бубнить Ольга. – Рома. Андрейка. Ромочка. Покорми Аню.
– Что она несет? – поморщился Карпыч.
– Не знаю. Бредит, наверное. И смотрю, есть она совершенно не хочет.
– Она вся бледная.
– Ясен хрен. Литра два крови точно потеряла.
Карпыч со вздохом посмотрел на тарелку с остывающим бульоном.
– Мне становится скучно, – признался он. – Твои волшебные колесики перестали действовать?
– Наверное. Но у меня где-то еще одно колесико должно быть. А в тачке вроде пиво оставалось.
– Нам пора?
Фил поднялся из-за стола:
– Не сейчас. Хотя уже скоро. Вон, смотри, уже светает. Предлагаю напоследок вдуть нашей гостеприимной хозяйке. Пока она не околела.

* * *

Юрий весь подобрался, как сжатая пружина, его глаза сузились, сверля требовательным взглядом напуганного Алексея:
– Что там?
– Я… не знаю, – промямлил Алексей и торопливо сунул пакет Есину в руки.
Скользнув взором по багровому пятну, Юрий раскрыл посылку. Внутри был какой-то продолговатый сверток, небрежно замотанный грязным бинтом, и он вытащил его наружу.
Даже не разбинтовывая его, он сразу понял, что это такое.
Стопа, от правой ноги. Небольшого размера, ранее принадлежавшая ребенку или подростку.
Первой мыслью Юрия было швырнуть ее в ведро с нечистотами, которое Алексей уже успел прицепить к тросу, но что-то удержало его от невольного порыва. Дрожащими пальцами он принялся разматывать бинт.
«Все не так просто, – клокотало в голове. – Не стал бы Ох присылать тебе абы чью ногу… Не стал бы, не стал бы…»
Мелькнули пальцы с накрашенными ногтями. Значит, хозяйка стопы – женщина. Молодая женщина.
«Или девушка», – предположил внутренний голос.
Последний слой окровавленного бинта с треском оторвался от бледной кожи, и Юрий застыл каменным изваянием. Похоже, девушка внимательно относилась к ногам – педикюр был безупречен. Гладкая ровная кожа, аккуратные ноготки были окрашены нежно-голубым лаком, причем покрытие было совсем свежее. Но внимание Юрия было приковано к другому. Он оторопело таращился на татуировку в виде изящной змейки, обвивающей лодыжку. Все тревоги и переживания, грызущие его последние дни, улетучились в мгновение ока, и теперь окружающий Юрия мир уменьшился до размера женской стопы с вытатуированной на ней змейкой.
Потому что он узнал ее. Он не мог ее не узнать, вот в чем дело.
Пленник размеренными движениями развернул ступню, тупо глядя на место ампутации. Сквозь запекшуюся кровь белела кость, срез был идеально ровным, словно работали хирургической пилой. И работал явно не дилетант.
– Это… это все дерьмо, – непроизвольно вырвалось у Юрия. – Фейк. Это фейк, мать вашу!
Он хотел отшвырнуть страшную посылку, но пальцы отказывались его слушаться, они будто намертво приклеились к отрезанной ноге.
Экран вновь стал черным, по нему торопливо зазмеилась красная полоса.
– Видел где-то раньше эту ножку? – полюбопытствовал Ох.
– Это фейк, – повторил Есин. Он пошатнулся, теряя равновесие, сделал шаг вперед, и Алексей, оказавшись на его пути, с ужасом попятился. У него был такой вид, словно перед ним оказался прокаженный.
– Ты блефуешь, – разлепил губы Юрий. – Такого… просто не может быть. Да.
Слова давались ему с трудом, казалось, мужчину безжалостно расплющивали, словно тюбик, по капле выдавливая из него внутренности.
– Ты сделал тату на… на чужой ноге.
Ох засмеялся шелестящим смехом, который напомнил Жанне шелест крысиных лапок, торопливо семенящих по железному полу. Ее передернуло.
– Брось, Фил. Не обманывай сам себя, – сказал Ох. – Я не поверю, будто ты не знал, что твоя дочь сделала себе тату. Ты не производишь впечатление человека, который не в курсе жизни близких тебе людей. Это нога Кристины, и ты узнал ее.
– Кристины, – эхом повторил Юрий и снова уставился на стопу. – Этого не может быть.
– Может, – мягко произнес Ох.
– Как ты нашел ее?! При чем здесь моя дочь?!! – взревел Юрий, выходя из минутного ступора. – Тебе мало, что ты запер нас здесь, как своих крыс, и держишь уже пятые сутки?!
– Я дал вам задание, вы его не выполнили. По твоей вине, Фил, – подчеркнул Ох.
– Где моя дочь?
Помолчав, Ох спросил:
– Уверен, что хочешь увидеть ее?
Лицо Юрия окаменело.
– Да.
На мониторе высветился кадр с узким сумеречным коридором.
Жанна подавила горестный вздох – точно так же начинался жуткий ролик про ослепленного писателя, который жевал страницы своей книги, смоченные в его собственной крови.
Затем картинка ожила, камера стремительно поплыла вперед, и перед ведущим съемку внезапно открылась низкая дверь.
Рэд, внимательно глядя на экран, подумал, что это было то же самое помещение, где пытали Таро. Только на этот раз стул был пустым, на столе тоже ничего не было. Раздался монотонный скрипучий звук, и он нарастал. Будто…
«Будто кто-то толкает перед собой каталку», – подумал Рэд, чувствуя, как липкий страх обволакивает его мозг.
– Слушай, парень, – он нервно посмотрел на Юрия. – Тебе не обязательно смотреть на то, что…
– Заткнись, – оборвал режиссера Юрий, даже не взглянув на него.
Перед камерой скользнула бесформенная тень, стала видна громадная фигура в замызганном комбинезоне и маске «смайлика».
Жанна вздрогнула, увидев знакомые желтые перчатки на громиле, забрызганные кровавыми кляксами. Этот огромный мужик в комбинезоне, надетом на голое тело, вызывал у нее неизъяснимо-благоговейный ужас. Словно все детские кошмары, вроде злого тролля из шкафа или ведьмы из чащи, воплотились в этом жутком гиганте. И почему он прячет свое лицо?!
Между тем «смайл» аккуратно выкатил на середину комнаты медицинскую каталку с лежащим на ней телом, которое было накрыто простыней.
Камера приблизилась, и толстые руки послушно убрали простыню в сторону, открыв на всеобщее обозрение девушку, облаченную в больничную пижаму голубого цвета. Глаза ее были закрыты, выражение лица спокойное, даже умиротворенное, будто ей снилось что-то хорошее.
«Смайл» передвинулся к ногам лежащей, продолжая сворачивать простыню, и Юрий закричал. Правой стопы у девушки не было, вместо нее торчал забинтованный обрубок.
– Как вы видите, Кристина сейчас находится под наркозом, – заявил Ох. – Операция прошла хорошо, рана зашита и обработана. Я специально делаю акцент на этом, поскольку в фильме Ирине Воробьевой отрезали конечности совсем иначе, без анестезии, ржавой пилой. Вот так. Ну да ладно. Девушка скоро проснется, и ее ждет обалденный сюрприз.
– Ты… ты… – Юрий начал задыхаться от бессильной ярости. – Я разорву тебя на части!
– За что? – искренне удивился Ох. – В том, что произошло, ты должен винить себя.
Есин замолчал. Хрипло дыша, он стоял со сверкающими глазами перед грязным, перепачканным кровью стеклом, судорожно сжимая и разжимая кулаки.
«Дикий зверь, – промелькнуло в голове Алексея, и он еще сильнее вжался в стену. – Страшно подумать, что будет дальше…»
– Что молчишь, ковбой? – снова спросил Ох. – Никак не соберешься с мыслями? Смотри на это дело проще. Как буддийские монахи, все к лучшему. Змейка на ноге твоей дочки была особой приметой. Нет ноги – нет приметы. Теперь твоя дочка может тырить жвачки из «Пятерочки», и ее никто не опознает, хе-хе. Разве что она не сможет быстро бегать от охранников. Так. Пора привести ее в чувство.
Из темноты неслышно выступил здоровяк в маске. Лежащая на каталке дочь Юрия по сравнению с ним казалась миниатюрной куколкой.
– Пришло время познакомить вас с моим братом, – вновь прозвучал голос Оха. – Для удобства назовем его… хм. Ну, пусть будет Эх. Слышишь меня, Эх?
«Смайл» повернулся к камере, пристально глядя, как показалось пленникам, на каждого из них в отдельности.
– Разбуди ее, – велел Ох, и громила сунул правую руку под маску. Послышался чавкающий звук, и когда Эх вынул ее обратно, средний палец на перчатке влажно блестел.
– Скажу вам по секрету, – доверительно сообщил Ох. – У Эха не работает прибор. Абсолютно. Но он не сильно парится по этому поводу. У него, как вы успели заметить, крупные руки. И толстые пальцы. Кстати…
Раздалось тихое шуршание, затем из динамиков «кинотеатра» неожиданно донеслась негромкая музыка.
Юрий вздрогнул. Этот гитарный перебор был настолько ему знаком.
«On a dark desert highway… Cool wind in my hair… One smell of colitis… Rising up through the air…»
– Красивая мелодия, правда? – ехидно поинтересовался Ох. – Фил, это твой любимый «Отель Калифорния». Критики утверждают, что у «Иглз» это единственный неоспоримый хит, все остальное так, пресная фигня. Но таких «групп одной песни», нужно признать, много.
Юрий даже не шелохнулся, будто не слыша болтовни Оха. Расширенными глазами он смотрел на Эха – тот как ни в чем не бывало засунул свою лапищу под пижаму Кристины.
– Не трогайте ее, – шепотом произнес Юрий. – Не смейте даже прикасаться к моей дочери.
«Welcome to the Hotel California… – начался припев известного хита.
Such a lovely place, such a lovely place…»
Эх, нависнув над девушкой, продолжал энергично елозить своей толстой рукой.
– Очень трогательная композиция. И с точки зрения техники исполнения ничего лишнего, – разглагольствовал Ох. – Не удивляюсь тому, что ты испытывал возбуждение, когда эта песня звучала в ваше первое свидание с будущей женой, Фил. Я уж молчу о том, какой кайф ты испытал, когда насиловал труп Аллы, задушенной тобой же, у себя на даче. Уверен, эти воспоминания до сих пор согревают твою душу в одинокие дождливые вечера…
– Не трогайте, – повторил Юрий. – Я умоляю вас.
– Умоляешь? – переспросил Ох. – Теперь ты не такой смелый, Фил? Фил-некрофил!
Юрий закусил губу, и по его подбородку потекла кровь.
Похоже, организм Кристины начал пробуждаться от неприхотливых ласк громилы. Тело девушки шевельнулось, она глубоко вздохнула, но при этом глаза ее оставались закрытыми.
– Кто хочет, может помастурбировать, – внезапно сказал Ох. – Вы ведь так бодро теребили свои причиндалы в кино, когда сняли с Ирины скальп. Ну же, Карпыч?
Алексей с отвисшей челюстью посмотрел на Юрия, затем снова на экран.
– Давай, приятель, – поторопил его Ох, и банкир, замешкавшись, расстегнул брюки, вывалив наружу бледный скукоженный член. У Алексея был такой затравленный вид, словно он скорее был готов попрощаться со своим мужским достоинством, нежели проводить с ним какие-либо манипуляции.
Тем временем Ох переключил свое внимание на режиссера:
– А ты что завис, Рэд? Или у тебя больше не встает? А, я забыл. Ты ведь реагируешь только на мужиков!
Локко обхватил растрепанную голову руками, словно испытывая нестерпимую боль.
Кристина уже тяжело и учащенно дышала, ее грудь мерно вздымалась, а пальцы рук непроизвольно вцепились в простыню. Ее тело реагировало быстрее, чем еще не пробудившееся сознание.
– Хватит. Остановись, – выдавил Рэд.
Ох рассмеялся визгливым смехом:
– Эх мастер своего дела. Смотри, как ей нравится.
Юрий еще сильнее стиснул челюсти, чуть ли не прокусывая губу насквозь. Балашов продолжал стоять с высунутым членом, его руки бестолково висели вдоль сутулого тела.
– Ладно, Карпыч, – с усмешкой сказал Ох. – Ты и правда был готов дергать свой стручок, пока не кончишь? Убери его с глаз долой. Похоже, сегодня он не в настроении.
Непослушными руками Алексей запихнул пенис обратно. Застегивая молнию, он защемил кожу на члене и невольно зашипел от боли.
– Останови его, – дрогнувшим голосом произнес Юрий. Из прокушенной губы по подбородку продолжала течь кровь, капая на пол. – Я сделаю все, что хочешь. Дам свою кровь, сколько надо…
Изображение на мониторе резко оборвалось, и «кинотеатр» заполнила пронизывающая до дрожи тишина.
– Я уже видел, какая у тебя кровь, – ухмыльнулся Ох.
– Просто отпу…
– Выпей эту бутылку, – потребовал Ох, не дав закончить Юрию. – До дна.
Есин шагнул назад, неосознанно прижав ступню дочери к груди.
– Выпить?
– Ты вроде не глухой.
На ватных, подгибающихся ногах Юрий подошел к пластиковому ведерку и вынул оттуда бутылку, в которой пузырилась темно-красная жидкость.
– Ты считал, что со мной можно было играть в подобные игры? – вкрадчиво спросил Ох.
Юрий торопливо открутил крышку и, резко выдохнув, прильнул к горлышку бутылки. Острый кадык мужчины заходил вверх-вниз.
– Боже, – вырвалось у Жанны, и она отвела горящий взгляд в сторону. Происходящее казалось ей нескончаемым безумным кошмаром.
Сипло закашлялся Алексей – из глубины желудка с готовностью устремилась кисловатая желчь. Юрий, зажмурив глаза, продолжал торопливо глотать смесь из крови и мочи, часть «коктейля» проливая на себя. Кровь чертила по его поджарому телу пурпурные дорожки.
– Ты думаешь, плесень, что со мной можно так шутить?!
Доносящийся из динамиков голос Оха нарастал, словно ураган. Казалось, от его воплей даже начало дрожать пуленепробиваемое стекло.
– Отрезанная нога – сущие пустяки, что я могу сделать с тобой и твоей дочерью! – бушевал Ох. – Я пришью девчонку к Таро! Ртом к его заднице, понял?! А этого горе-писателя буду кормить селедкой с молоком! И он будет круглосуточно гадить в твою дочку! До самой смерти! И все это будет происходить на твоих глазах! А между делом я дам ей послушать твою исповедь! Уверен, ей будет интересно узнать, как на самом деле умерла ее мамочка! И как ее папочка трахнул мамочку, уже дохлую!
Юрий упал на колени, выронив почти опустевшую бутылку – лишь на донышке оставалось совсем чуть-чуть жидкости. Из глотки мужчины вырвался сдавленный крик, он вцепился пальцами в побагровевшее лицо, затем с силой впечатал лицо в пол. Удар слегка оглушил Юрия, вдобавок хрустнул сломанный нос, но это не остановило его. Раз за разом обезумевший пленник долбился лицом в стальную обшивку, превращая собственное лицо в кровавый фарш.
– Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать! – прорычал Ох. – То, что от вас останется в конечном счете, проще замазать краской, нежели отскрести!
От шума проснулся ребенок и громко заплакал. Жанна ушла с ним в самый дальний угол, тщетно пытаясь успокоить.
К Есину, который к тому времени уже выбился из сил, приблизился Рэд. Осторожно коснувшись плеча мужчины, он тихо произнес:
– Не надо. Если ты умрешь, пользы от тебя уже не будет.
Юрий свернулся клубком, обеими руками сжимая ногу дочери.
– Этого не должно было случиться, – проскулил он сквозь слезы. – Кристина… Она должна была улететь на отдых… с подружкой…
– Да, она говорила про море, – подтвердил Ох. – Но теперь, вместо того чтобы купаться и загорать, она будет сидеть в нашей читальной комнате и слушать книгу Таро.
– Этого не должно было случиться, – как заведенный, повторил Юрий.
– Ладно, проехали. Сейчас будет кино, – будничным тоном объявил Ох. – За сеанс уплачено, прошу занять свои места.
Никто не шелохнулся.
– Считаю своим долгом напомнить, что отныне каждый сеанс будет платным, – предупредил Ох. – И да, чуть не забыл. Если вы надеетесь, что я могу наказать только этого грубияна Фила, вы ошибаетесь. На каждого из вас у меня есть свой рычаг давления. Эй, Карпыч!
Алексей мгновенно поднял голову, готовый внимательно слушать Оха.
– Скоро в моих апартаментах будет новый гость, – сообщил тот. – Точнее, гостья. Наталия Балашова.
Одутловатое лицо банкира скисло.
– Мама? – жалобно пискнул он. – Послушайте, это какая-то ошибка, она…
Но красная полоска уже исчезла – начинался очередной показ фильма.

* * *

Спустя час после завершающих кадров «Седой ночи» на экране появилось изображение Ах, которая все еще продолжала болтаться на веревке. От платья мультяшной девочки остались грязные лохмотья, сквозь которые было видно ее дрябло-серое тело. Кое-где, прорвав расползающуюся кожу, торчали ребра. Тапочки слетели с ног «повешенной», упав в кашеобразную жижу под телом Ах. «Менеджер» «кинотеатра» продолжала стремительно разлагаться. Откуда-то появилась тощая собака. Воровато оглядевшись по сторонам, она начала жадно обгладывать почерневшие ноги девочки.
– Не лень же кому-то морочиться с этими картинками, – хмуро пробормотал Алексей.
– В этом есть какой-то смысл, – прозвучал голос Рэда. Измученный голодом и шестидневным пленом режиссер сидел в самом углу, вытянув свои длинные ноги. Брючины задрались, обнажая бледные щиколотки, покрытые редкими волосками.
– Смысл, – машинально повторила Жанна, безуспешно пытаясь укачать капризничавшего малыша. Ее воспаленный и уставший мозг зафиксировал странную закономерность – как только начиналась очередная трансляция фильма, в Диму словно вселялся демон. Ребенок крутился и дергался, словно уж на сковородке, его хныканье быстро перерастало в громогласный рев, и попытки утихомирить ни к чему не приводили. Даже на материнскую грудь он не реагировал.
«Он чувствует, – думала Жанна, с тревогой вглядываясь в лицо сына, покрасневшее от пронзительных воплей. – Он чувствует, что этот фильм – зло. Безумное, яростное, грязное и тошнотворное зло».
Растущая тревога за ребенка заставляла сильнее колотиться ее сердце и ощущать пульс между бедрами, где все еще очень болело. Однако фильм уже был закончен, и Дима постепенно успокаивался. Жанна дала ему грудь, и ребенок тут же сосредоточенно зачмокал губами.
– Во всем есть какой-то смысл, – повторил Рэд.
Алексей вытянул перед собой толстые руки, покрытые грязными разводами. Их сотрясала мелкая дрожь, и банкир торопливо опустил их.
– Тот парень за стеклом пообещал привезти сюда мою мать, – сказал он, непонятно к кому обращаясь.
– Ты напоминаешь об этом? Или хочешь узнать, сдержит ли он свое слово? – спросила Жанна.
Лоб толстяка прорезали морщины, но через секунду черты лица разгладились:
– Я просто хочу сказать… Она у меня одна.
– Ясен пень, – с мрачным видом ответил Рэд. – Мать у всех одна.
– Нет, я имел в виду… – Алексей растерянно оглянулся, будто выискивая кого-то, – мы живем вместе. Семьи у меня нет, детей тоже… Мать – единственная, кто у меня есть из родных.
– Значит, приказы Оха ты будешь исполнять с еще большим усердием, – тихо проговорил Юрий. Все время, пока шел фильм, он лежал на полу, глядя на экран остекленевшим взглядом, и беспрестанно гладил уже приобретшую грязно-восковой оттенок стопу дочери.
– Послушай, братело, – заговорил Алексей, нервно поглядывая на отсеченную конечность. – Надо бы избавиться от этого. Я все понимаю, но…
– Захлопнись, – оборвал банкира Юрий. – Или я отгрызу тебе что-нибудь.
– Но твоя дочь…
– Я сказал тебе закрыть пасть! – взорвался Юрий. Он поднялся, не выпуская из рук страшную посылку Оха. – Я должен знать. Должен знать, что с Кристиной больше ничего не случится. Чтобы ни один волосок… Ни один…
– Юрий, никто не даст вам такую гарантию, – сказал Рэд.
Есин медленно повернулся, смерив режиссера уничтожающим взглядом.
– Это все ты, урод, – прошипел он. – Твоя идея с фильмом! С него все и началось!
– Мне очень жаль, что так вышло с твоей дочерью, – ответил Рэд, но в его голосе не было даже намека на сочувствие. – Но и перекладывать вину только на меня ты не вправе. Никто тебя силком не тащил на съемочную площадку. Ты знал, чем рискуешь, так что теперь мы все в одинаковых условиях. И знаешь… на тот момент ты не особо жаловался, – бесстрастно добавил Рэд. – Тебя все устраивало, парень. Более того – ты выглядел счастливым. Ты и твой приятель, балбес Карпыч. Который только что готов был мастурбировать, глядя, как громила в маске лапал твою дочь.
– Именно здесь и сейчас должен страдать ты. Первым, – сказал Юрий. Он приблизился к стеклу и стукнул по нему ногой: – Отпусти мою дочь! Она совершенно ни при чем! Что я должен сделать, чтобы ты не трогал ее?!
Картинка с разлагающимся телом Ах исчезла, на мониторе вспыхнула красная полоска. Она медленно поползла вперед, словно угольную ночь рассекали острейшим ланцетом. Ох вышел на связь.
– Я… сделаю все, – продолжал Юрий, переведя дух. – Могу перегрызть глотки всем, кто здесь находится. Могу убить себя. Только отпусти Кристину. Она – все, что у меня есть.
– С ней все в порядке, – откликнулся Ох, когда тот закончил говорить. – Эх просто слегка расшевелил ее, она даже не поняла, что это было. Возможно, пребывая в полудреме, она даже испытала удовольствие, решив, что ей снится эротический сон.
Услышав эти слова, Юрий заскрежетал зубами.
– Я хочу видеть ее. Покажи мне дочь, – хрипло попросил он.
К всеобщему удивлению, Ох согласился.
– Не вопрос, – весело проговорил он. – Ай момент, как говорят. Минута терпения, я как раз туда направлялся.
Красная линия исчезла, экран погас.
– Кто он такой? – свистящим шепотом произнес Юрий. – Дух мщения? Карма? Кто этот вездесущий Ох, мать его?!
– Я задаю себе тот же самый вопрос с тех пор, как повесилась его подруга, – так же тихо откликнулся Рэд. – Но так и не нашел на него ответ. Он не похож ни на одного из моих недоброжелателей. Ни на одного из тех, который высказывал недовольство фильмом и критиковал меня. Я не знаю, Фи… Юрий.
– Я Фил, – кивнул Юрий. – Все правильно. Называй меня именно так. Мы все вернулись в фильм, Рэд. Только теперь ты уже не режиссер, ты вместе с нами на съемочной площадке, среди актеров. Чего он хочет от нас? Во имя всего святого?!
Его глаза полыхали огнем. Он посмотрел на Жанну, и та отшатнулась, настолько страшными были его горящие сумасшедшим огнем глаза.
– Успокойся, дружище, – начал Рэд, но Юрий не дал ему закончить фразу:
– Успокоиться?! Я не могу успокоиться, когда какой-то психопат отрезает от моей дочери куски, словно от колбасы! А жирный урод в маске трахает ее пальцем! И если потребуется разорвать на молекулы каждого из вас, чтобы ее спасти, я сделаю это, не задумываясь!
На полу завозился ребенок, и Жанна осторожно взяла его на руки. Внутри все ходило ходуном, от голода и усталости кружилась голова, виски ломило, будто в кость вколачивали гвозди.
– Если ты попробуешь приблизиться ко мне или к ребенку, я убью тебя, – пообещала она, выдержав взгляд Юрия. – Только попытайся!
Ответить Есин не успел – на экране вновь началось какое-то движение. Снова возникла знакомая тесная каморка с тусклой лампочкой, свисающей с потолка.
«…Отпиленные руки Фил положил на стол, прямо перед Ольгой… – послышался неторопливый голос рассказчика, раздававшийся из диктофона. – Она непонимающе смотрела на собственные кисти, пальцы на которых скрючились, а кожа стала белой, как алебастр. Между тем Карпыч наливал из кастрюли суп. „А вот и главное блюдо!“ – радостно воскликнул он, ставя дымящуюся тарелку перед хозяйкой дома…»
Камера скользила по шершавым темным стенам, затем резко повернула вправо, выхватив из тени сидящую в инвалидной коляске съежившуюся девушку. Она все так же была облачена в голубую больничную пижаму.
– Кристина, – помертвевшим голосом выдавил Есин. Он прильнул к грязному стеклу, расширенными глазами глядя на дочь. – Кристи!
– Можешь не орать, – снисходительно произнес Ох. – Она тебя не слышит.
Камера приблизилась, и стало видно, что глаза молодой пленницы закрыты плотной повязкой. Девушка сидела смирно, ее руки были прикреплены к подлокотникам коляски кожаными ремнями. Губы несчастной слегка подрагивали, как если бы она пыталась что-то сказать, но каждый раз ее что-то останавливало. На щеках блеснули дорожки слез, и Юрий, заметив это, горестно застонал.
– Не ной, Фил, – холодно сказал Ох, отходя назад на пару шагов. – Ей недавно сделали перевязку, она в полном порядке. Она также получила укол обезболивающего. Ей просто немного страшно, и все. Но это объяснимо. Слушать такую мерзость, которую написал Таро, – тот еще подвиг. У кого хочешь затрясутся поджилки.
«…С помощью вилки Карпыч начал отделять мясо от ноги ребенка. Сваренная плоть отваливалась легко, как кожура от банана».
«Ешь, детка, – сказал Фил, обращаясь к Ольге. – Денек выдался нелегкий, ты должна набраться сил… У нас еще осталось одно важное дело».
Карпыч захихикал с набитым ртом, роняя волокна мяса младенца.
«Более чем важное! – закудахтал он. – Ты даже не представляешь, насколько оно важное!»
Ольга покорно открыла рот, и Фил сунул в него ложку с бульоном…
– Останови эту мерзость, – прошептал Юрий.
– Я тебя плохо слышу, – отозвался Ох. – Чуть громче, пожалуйста.
– Я сказал, прекрати эту мерзость! – закричал он, брызгая слюной. – Кристина не должна слушать такую книгу! Она должна быть рядом со мной!
– Ты предпочитаешь, чтобы она оказалась с вами в «кинотеатре»? – удивился Ох. – Нет, парень. Тем более у вас там сейчас такой бардак, что просто страшно становится. И кстати, там всего четыре стула, которые вы, вандалы неблагодарные, все раскурочили. Как-то нехорошо, когда зрителю приходится стоять во время сеанса.
Неожиданно раздался отрывистый стон, и камера качнулась в сторону, сфокусировавшись на другом человеке. Это был писатель Евгений Таро, сидевший по другую сторону стола. Он монотонно раскачивался взад-вперед, опустив вниз голову, на которой красовалась бейсбольная кепка, надетая козырьком назад. Руки Евгения были все так же скованы за спиной, по телу иной раз пробегали судороги, словно время от времени в него тыкали оголенным проводом. Верхняя часть грязно-бежевой футболки, надетой на писателе, была темной от крови.
– Таро всегда носит эти дурацкие кепки, – известил Ох. – Наверное, хочет таким образом скрыть свою плешь – он рано начал лысеть. Но как по мне, так уж лучше при облысении побриться наголо, чем носить на голове эту дрянь, подобно малолетним фанатам рэпа. Вот и сейчас он зачем-то попросил кепку. Эй, Женек!
Камера приблизилась. Таро приподнял трясущуюся голову, и Жанна едва не закричала от ужаса – глазницы писателя были заполнены шевелящейся массой из червей. На лице и висках мужчины виднелись вертикальные полосы запекшейся крови.
«Будто он сильно разбил голову и она кровоточила», – подумала Жанна.
– Господи, – пролепетал Рэд, неосознанно перекрестившись.
Таро что-то невнятно промычал. Распухшие губы и подбородок были также покрыты почернелой коркой крови.
– Хотите увидеть, что под кепкой у Таро? – заговорщически спросил Ох. – Показать вам фокус?
Никто не ответил, лишь Евгений продолжал что-то бубнить себе под нос. Какое-то время ничего не происходило, после чего тени на заднем плане неожиданно пришли в движение, и из сумерек выступил Эх, здоровяк в комбинезоне. Приблизившись к Таро, «смайл» небрежно сорвал кепку с головы писателя. Отчетливо прозвучал чавкающий звук, словно мокрое полотенце уронили на кафельный пол, и Таро, вздрогнув, тихонько заскулил. Матово блеснула оголенная кость черепа.
– О, черт… что вы с ним сделали? – пискнул Алексей. – Как… почему он еще живой?!
– Карпыч, ты даже не представляешь, насколько может быть живучим человек, – доверительным тоном сообщил Ох. Камера двинулась вокруг вздрагивающего писателя, предоставляя пленникам возможность хорошенько рассмотреть его скальпированный череп. Кожа с головы была срезана неровно и кое-где висела клочьями, как отслоившиеся обои. – Это всего лишь эпидермис, кожа. Человек может жить и какое-то время активно двигаться с дыркой в голове, с вывалившимися кишками, а тут всего-навсего клочок плоти… Неровно, правда, получилось, но не будьте слишком требовательны к Эху – он старался как мог.
Алексей продолжал остолбенело смотреть на изувеченного писателя, при этом инстинктивно качая головой, словно отказываясь верить собственным глазам.
– Вы, конечно, слышали о том, как индейцы скальпировали белых во времена освоения Дикого Запада, – сказал Ох. – Говорят, индейцы шайены срезали скальп вместе с ушами, чтобы было красивей. Наверное, это так и есть, спорить не буду. Но мы, посовещавшись, решили оставить уши его хозяину. Иначе как Таро будет слушать свою книгу?! Да, Женек?
– Книга, – тупо повторил писатель.
– Ага, книга, – засмеялся Ох.
– Они отрезали ей ноги и руки. Сварили младенца и съели его, – как робот, произнес Таро. Это прозвучало на автомате, как заученная школьником формула.
– Молодец, – похвалил Ох. – Скоро сможешь наизусть цитировать собственный роман.
– Зачем вы это сделали? – дрожащим голосом спросил Рэд.
Мускулистая рука в желтой перчатке погладила оголенный череп Таро, и тот захныкал, пригнувшись, как побитый пес. С его подбородка потянулась темная нить слюны. Эх снова нахлобучил кепку писателю на голову, и тот вздрогнул.
– Зачем, говоришь? – отозвался Ох. – Ну, во-первых, Таро стал чаще отключаться во время процесса прослушивания книги. Обидно, когда диктофон тарахтит вхолостую. А когда Эх шлепает нашего гениального писателя по сырой тыкве, тот сразу приходит в чувство и готов снова слушать свой незабвенный опус. А во-вторых, в последнее время Таро все чаще просил есть. В бюджете нашего «кинотеатра» питание для писателя не предусмотрено, поэтому мы решили импровизировать. Женек сжевал собственный скальп и, похоже, даже не понял, что это было. Кстати, ему повезло, что он практически лысый. Иначе бедняга мог подавиться волосами… Пауза, Эх!
Здоровяк послушно нажал на кнопку, и зачитывающий голос аудиокнигу оборвался.
– Скажу вам так: есть собственную книгу – та еще диета, – поведал Ох. – Он сожрал почти две штуки, и я предполагал, у Таро начались проблемы с желудком. Но ничего не поделаешь, впереди еще много работы. Могу тебя успокоить, Рэд, кровь из него я больше не беру. Хотя бы потому, что Таро и так ослаб. Но жрать всухую страницы совсем невкусно, правда?
Рэд промолчал.
– Но это не означает, что великий творец сплаттера кушает всухомятку. Мы наливаем в его миску особую подливу, – таинственным голосом сообщил Ох. – Знаете, из чего? Из его собственных отходов жизнедеятельности.
Алексей издал булькающий звук и отвернулся в сторону.
– Пожалуйста, хватит, – взмолился он, закрыв уши.
– Не переживайте. Мы не будем демонстрировать вам процесс кормления, – успокоил четверку узников Ох. – Но я хочу, чтобы вы знали. Таро, как и вы, платит за каждое прослушивание своей книги. И каждый раз я отрезаю от него по куску. Утром он съел кожу с головы, на ужин у него – пальцы ног. Вместе со страницами книги Таро будет поглощать сам себя. Слушать свою книгу и есть, пока у него будут силы.
Жанна пошатнулась, перед ее глазами все плыло. Ноги женщины подогнулись, и она тяжело опустилась на пол, едва не выронив ребенка. Дима сердито завозился, издавая мяукающие звуки.
– У вас будет выбор, – тихо сказал Ох. – В какой-то степени вам даже повезло. У Таро этого выбора нет. Возможно, вы видите его в последний раз.
Он шагнул к писателю, и тот мгновенно поднял голову.
– Писатель Таро, – Ох громко и тщательно выговаривал слова, – ты можешь что-нибудь сказать своему приятелю режиссеру Рэду Локко. Он сейчас смотрит на тебя.
– Рэд, – послушно повторил Евгений, словно пробуя имя режиссера на вкус. – Рэд.
– Повторюшка, дядя Хрюшка, – пожурил писателя Ох. – Говори уже что-нибудь, у нас мало времени.
Писатель втянул ноздрями воздух.
– Ты помнишь Рэда? – с нажимом спросил Ох.
– Рэд? Я… я помню, кто такой Рэкс, – гнусаво проблеял Таро. Из покрытых струпьями губ продолжала тянуться липкая слюна. – Это собака из мультика.
Ох захихикал.
– Не обращайте внимание. Похоже, у Таро слегка поехала крыша, – сказал он, отсмеявшись. – Немудрено, авторы книг, как правило, очень тонкие и эмоционально неустойчивые натуры.
– Я помню Рэда, – вдруг сказал Таро. – Рэд Локко?
Режиссер весь подобрался, напряженно вглядываясь в изуродованное лицо писателя. Забитые червями глаза, казалось, жили отдельной жизнью, иррациональной и жуткой.
– Ты можешь что-нибудь передать Рэду, – разрешил Ох.
– Привет, Рэд, – пискнул Таро.
– Привет, дружище, – с печалью сказал Локко.
– Тут до сих пор темно. У меня затекли руки и болят глаза. Я… – Таро всхлипнул и нервно дернул головой. Во время этого движения несколько червей вывалились из пустой глазницы. – Я бы хотел посидеть с тобой, но пока не получается. Меня заставляют сидеть тут. И слушать. Я много слушаю, все время. А еще я… я хочу домой.
– Ну все, – заторопился Ох. – Передавай привет, и будем закругляться.
– Передаю привет, – с отсутствующим видом кивнул Таро.
Камера начала отдаляться, и Эх, потянувшись к диктофону, вновь включил его.
– Почему молчит Кристина? – сквозь зубы проговорил Юрий. Было заметно, что вид дочери, пристегнутой к инвалидной коляске, вызвал у него потрясение, но ему все же удавалось держаться, сохраняя остатки мужества. – Я хочу поговорить с ней!
Ох не спеша вышел из камеры, и на экране застыло изображение обшарпанной стены коридора.
– Твоя дочь очень эмоционально отреагировала на происходящее, – мягко промолвил Ох. – С ней была проведена беседа, и теперь она говорит только тогда, когда ей разрешают.
К стеклу подошел Рэд:
– Какие ваши условия? Мы должны убить себя, чтобы искупить перед вами вину?
– Вину? – переспросил Ох. – Ты заговорил о своей виновности, режиссер Рэд Локко?
– Я готов признаться в чем угодно, чтобы остановить этот непрекращающийся кошмар.
– А мне не нужно одолжений, – сухо откликнулся Ох.
– Это не одолжение, – медленно проговорил Рэд. – Я признаю, что все, сказанное Жанной, – правда. Мы… то есть я хотел снять нестандартный фильм. В то время еще мало кто слышал о снафф-видео, и я подумал – а почему бы и нет?! Я осознавал все риски, которые могли бы возникнуть при реализации этой безумной идеи. Тогда это казалось прорывом в киноиндустрии хоррора. Тем более этот жанр почти никак не отражен в российском кино…
– У тебя это здорово получилось, – произнес Ох. – Все довольны. Кроме замученной женщины и сваренного заживо ребенка. Давай, продолжай.
Рэд, вздохнув, потер свои сухие костлявые ладони друг о друга.
– Продолжать особо нечего. Я начал поиски беременной женщины, в этом мне помогла Жанна. За участие в съемках я пообещал ей тысячу долларов. Все, что произошло… в общем, все это можно увидеть в фильме. Сначала были отсняты кадры с Жанной, затем с Ириной Воробьевой, после этого я сделал монтаж. Главное, чего я боялся: чтобы внимательный зритель не выявил, что в фильме участвовали две женщины. Для этого съемки велись в полумраке с минимумом естественного освещения, что позволило сгладить многие недочеты и шероховатости.
Режиссер умолк. Молчал и Ох, ожидая продолжения рассказа режиссера.
– Я отдаю себе отчет, что мы совершили тяжкое преступление, – нарушил затянувшуюся паузу Рэд. – Я не буду говорить о том, какие кошмары меня преследовали долгие годы после этого фильма. Да вы и не поверите в мое раскаяние.
– Тысяча долларов, – задумчиво протянул Ох. – Хорошая сумма за жизнь двух человек – мать и новорожденного ребенка.
Локко ничего не ответил.
– Куда вы дели тело?
– Тело?
– Не включай дурачка, – резко бросил Ох. – Ты прекрасно понимаешь, о ком я.
– Мы… – впервые за все время повествования Рэд замялся. – Мы закопали ее. Прямо там, в сарае. А сверху навалили хлама. Что касается ребенка…
– К тому времени, как вы закончили съемки, это уже был не ребенок, Рэд, – прервал режиссера Ох. – Это был кусок мяса, вынутый из кастрюли. Без головы и рук.
На худом лице Рэда проступили белые пятна.
– В фильме то, что осталось от младенца, вы кинули собаке, – продолжал Ох. – Это ведь так и есть?
Помедлив, Локко ответил:
– Так и есть.
– Ну вот, все встало на свои места, – подвел итог Ох. – Ах да. Совсем забыл про твоих помощников, они ведь тоже исчезли после фильма. Ассистент Иван Рогожин и звукорежиссер Сергей Романенко. Раз уж решился говорить правду, будь последовательным.
– Мы устранили их, – глухим голосом ответил режиссер. – Они… В общем, мы все были слегка навеселе во время съемок. Приняли легкие наркотики, если говорить начистоту. Когда фильм был закончен, возник конфликт. Стало понятно, что эти ребята не будут молчать.
– И вы их убили, – закончил Ох вместо Рэда.
– Ивана, ассистента и художника по костюмам, задушил Фил, – бесцветным голосом пояснил Локко. – Звукорежиссера никто не трогал, он сидел тихо. Мы считали, он с нами заодно. Но когда задушили Ивана, у него произошел нервный срыв, и парни его добили.
– Отвертку в шею воткнул ему ты, Рэд, – мстительно сказал Алексей и ухмыльнулся: – Не забудь и свою долю пирога, старичок. Серега Романенко был крупным парнем, и нам с Филом было непросто с ним справиться. Так что финальный удар нанес ему ты.
Рэд даже не шелохнулся.
– Это уже неважно, – сказал Ох. – Что было дальше?
– Мы погрузили тело Ивана в машину, которую столкнули в озеро, – ответил Локко. – Сергея выбросили в реку в другом районе, где-то через полсотни километров.
– Перед этим разрубив на куски, – снова вставил Алексей. – Что ж ты, Рэд? Договаривай все до конца!
– Мы расчленили труп, – деревянным голосом подтвердил Рэд. – Упаковали останки в мешки и побросали их в реку. В разных местах.
– Почему же Ирину вы решили похоронить прямо там? – спросил Ох.
Рэд медлил с ответом, но внезапно заговорил Юрий:
– Мы испугались, – чуть слышно произнес он. – Это было правдой. Когда мы начали приходить в себя и увидели, что мы с ней сделали… Был шок. Никто из нас не мог смотреть друг на друга. И когда… начал психовать Иван, мы как-то сразу пришли в себя. Своей истерикой ассистент даже разрядил обстановку. Мы…
– Мне плевать на ваших помощников, – брезгливо перебил Есина Ох. – В конце концов, они были с вами на протяжении всего процесса съемок. И никто из них не остановил истязание беременной женщины.
– Мы хотели поскорее избавиться от тел, только и всего.
– Если уж быть до конца честными, то наша внимательная и совестливая актриса солгала, – сказал Алексей. – Я имею в виду Жанну. В тот раз она заявила, что уехала сразу, как только были сняты нужные дубли. Но это все вранье, Ольга… тьфу, Жанна была с нами до самого конца. И она видела все, что происходило с ее беременной подругой. И пьяная каталась с нами в машине, когда мы раскидывали мешки с частями тела…
После этих обличающих слов Жанна что-то беззвучно пробормотала и уставилась в пол.
– Теперь вы все знаете, – сказал Рэд.
– Район, где снималась «Седая ночь», сейчас сильно изменился, – заметил Ох. – Он плотно застроен многоэтажными зданиями. Найти место, где захоронена Ирина Воробьева, вряд ли удастся. Я не могу проверить твои слова, Рэд.
– Тебе придется поверить мне на слово. Кроме того, все это могут подтвердить те, кто сейчас рядом со мной.
– Почему-то я верю тебе, – промолвил Ох, и впервые в его голосе прозвучала усталость. – Вот теперь все пазлы встали на свои места.
– Кроме одного. – Рэд хлопнул кулаком по стеклу: – Кто ты такой?!
Ох проигнорировал вопрос.
– Я должен кое-что показать вам, – сказал он. – Полагаю, пришло время. Тогда и будут расставлены все точки над «i».
Голос Оха прервался. Экран тоже оставался темным.
– Юра, – сдавленным голосом позвал Рэд. – Дай мне взглянуть… ну, ты понимаешь.
Нетвердой походкой режиссер приблизился к Юрию, и тот злобно уставился на него:
– Что ты задумал?
– Просто покажи мне стопу.
Юрий медлил, затем неохотно вытянул руку с отрезанной конечностью. Рэд наклонился и, превозмогая отвращение, внимательно осмотрел потемневший, тронутый разложением срез.
– Стопа была ампутирована хирургическим путем, – сказал он. – Твоей дочери был сделан наркоз. Все это говорит о том, что здесь есть все условия для операций.
– Ты считаешь, от этой новости мне или Кристине станет легче? – рявкнул Юрий. – Что дальше?
– Этот парень как-то связан с медициной. Кто бы это мог быть?
– Брось, Рэд, – сказала Жанна. – Дело зашло слишком далеко. Этот псих мог взять в сообщники какого-нибудь врача или нанять отморозка, который имеет профессиональные навыки хирурга… Что это изменит?!
– Согласен, – хмыкнул Алексей. – После того как Рэд признался в тройном убийстве, какой смысл сейчас гадать, кто этот тип?
– Ты забыл о ребенке, – поправила Жанна банкира. – Так что убито четверо.
Юрий убрал руку со стопы дочери.
– Он посадил ее в инвалидное кресло и пристегнул ремнями, – сказал он, начиная другой рукой тереть покрасневшие глаза. – Что будет дальше?! Он устроит соревнование, кто из нас больше сольет крови?!
На экране появилась ярко освещенная комната, пол и стены которой были облицованы белоснежной кафельной плиткой. Пленники машинально уставились на экран. Камера слегка сдвинулась в сторону и замерла на массивных старинных весах, расположенных прямо на полу. Свет флуоресцентных ламп отражался на медных деталях, потемневших от времени. Равноплечевое коромысло было оборудовано грузоподъемными призмами, на крестовинах крепились глубокие чаши, каждая из которых своими размерами не уступала тазу. Одна из чаш была занята бесформенным предметом, полностью закрытым черным тентом, вторая же чаша пустовала.
Словно невзначай Жанна обратила внимание на указатели равновесия – их функцию выполняли черные металлические вороньи черепа с хищно вытянутыми клювами. Поскольку одна чаша была занята, клювы находились на максимальном удалении друг от друга.
– Красивая вещь, правда? – тихо проговорил Ох. – Я делал ее три года. Какие-то детали вытачивал сам, какие-то – по специальному заказу. Мощная штука – интернет, что угодно можно сваять. Но вряд ли вы, находясь за стеклом, можете оценить эти весы по достоинству, их нужно видеть в реальности. Особенно если учесть размеры этой штуковины. Убрать тент!
Через мгновение на экране показался «смайл» в своем неизменном комбинезоне. Увидев здоровяка рядом с весами, Рэд едва удержался от изумленного возгласа – пустая чаша, находящаяся в наивысшей точке, доходила до груди Эха. Мелькнула желтая перчатка, и плотный тент, укрывавший предмет на чаше, с тихим шелестом сполз на пол.
Затаив дыхание, Жанна зачарованно смотрела на открывшееся изваяние из темно-желтого металла. Скульптура представляла собой девушку с распущенными волосами, держащую на вытянутых руках крошечного ребенка. Головы матери и малыша были украшены венками из цветов. Статуя, очевидно отлитая из бронзы, ярко поблескивала в свете ламп.
– Сначала я хотел поставить обычные промышленные электронные весы, – раздался голос Оха. – Потом я понял, что это будет совсем не то… В нашем с вами случае должны использоваться весы, где есть чаши. Как у Фемиды, этой слепой суки. Ведь, как следует из греческой мифологии, именно эта богиня стояла на страже правосудия. Так ведь?
Камера неторопливо скользила по бронзовой фигуре, и Жанна, еще раз взглянув на лицо женщины, ахнула.
«Боже, Ирина… Как похожа!» – в смятении подумала она.
– Узнаете? – спросил Ох, его голос стал хриплым и тяжелым, словно на его грудь давил неимоверный груз. – Это та самая женщина, которую вы хладнокровно убили вместе с ее новорожденным ребенком.
Рэд, щурясь, что-то бессвязно пробурчал, но Жанна не смогла разобрать слов.
– Как я уже сказал, это весы справедливости, – вновь зазвучал голос Оха. – На одной чаше стоит памятник женщины с ребенком, которых вы зверски замучили ради своего уродливого фильма, другая чаша пуста.
– Я понял, – вдруг зашептал Рэд, в его глубоко запавших глазах заискрилось осознание. – Я понял, кто это…
– Вы совершили зло, пришло время платить по долгам, – продолжал Ох. Реплику режиссера он не услышал, либо сделал вид, что не услышал. – Для того чтобы ваша вина была искуплена, чаши должны быть как минимум уравнены. Подумайте, что вы готовы положить на другую чашу, чтобы хоть как-то загладить ваши преступления. Скульптура весит чуть больше двухсот килограммов. К слову, мы с Эхом замучились ее ставить на весы. Хорошо, под рукой оказалась лебедка, иначе даже не знаю, как бы мы справились.
– Двести килограммов, – заторможенно пробормотал Алексей.
– Именно. Как только клювы воронов окажутся на одном уровне – можно считать, что чаши уравнялись. Если ваши пожертвования перевесят памятник и он хоть на миллиметр поднимется вверх, это значит, что вы полностью очистились. И ничего никому не должны.
– И кто же… кто же придумал такие правила искупления вины? – севшим голосом спросил Юрий. Его пальцы неосознанно стиснули стопу дочери, которую все это время он не выпускал из рук. Кое-где лопнула кожа, из протухшей плоти выдавилось несколько мутных капель.
– Я придумал, – просто ответил Ох. – Если бы эти весы показали вам в первый день вашего нахождения здесь, вы бы просто расхохотались. Сейчас вы смотрите на это совершенно иначе. Правда, Фил?
– Пошел к черту, – огрызнулся Юрий.
Ох рассмеялся.
– Вы, конечно, можете нагадить в ведро или бутылку, как пару дней назад это сделал ты, Фил. Может, за год вы нагадите двести или триста килограммов. Даже если я не буду вас кормить, дерьма в вас достаточно, в этом я не сомневаюсь. Но на примере Фила вы все поняли, что такой вариант не прокатит. Чаша должна быть заполнена и перевесить статую. Как только чаши уравняются или ваша перевесит, я отпущу вас. – Выдержав паузу, Ох прибавил: – Если, конечно, к тому времени от вас что-нибудь останется.
Рэд издал свистящий звук, глаза его округлились. Покачиваясь, он прошелся вдоль стекла, затем направился к искореженным стульям. С его исхудавшего лица не сходила растерянная улыбка, и Жанна даже всерьез подумала, не тронулся ли умом режиссер.
– Завтра в 10.00 кино, – сообщил Ох. – До этого времени вы должны решить, с чем готовы расстаться. Необходимые инструменты вам будут предоставлены. Карпыч?
Балашов дернулся, как от пощечины.
– Наталия Петровна уже здесь, – ласково произнес Ох. – Она напугана, но держится. Потому что я сказал ей, что ты где-то рядом. Мужайся, парень.
Как только фраза была закончена, на экране высветилось изображение тучной пожилой женщины лет шестидесяти пяти, коротко постриженной. Она сидела среди какого-то тряпья и хлама, на деревянной скамье, покрытой облезлой коричневой краской, и что-то торопливо говорила в камеру, то и дело промокая глаза носовым платком. Звук был выключен, и понять речь пожилой женщины не представлялось возможным.
Лицо Алексея обвисло, он напоминал тающего снеговика.
– Мама… – жалобно протянул он. – Мама!
– Она тебя не видит, Карпыч, – сказал Ох, и короткий ролик оборвался. Но этих десяти-пятнадцати секунд хватило, чтобы ввергнуть банкира в пучину неконтролируемой паники.
– Вы не имеете права, – захныкал он. – Она вообще ничего об этом не знает!
– Ребенок Ирины тоже понятия не имел, что происходит, – холодно заметил Ох. – Он прожил всего пару минут, после чего его засунули в кипяток, словно кусок мяса.
– У нее слабое сердце! – закричал Алексей, срываясь на визг. – Будьте человеком!
Из его опухших глаз хлынули слезы, но Ох уже не слушал мужчину.
– Напоследок я хотел отметить еще кое-что, – проговорил он. – Пока что речь идет о вас троих, я имею в виду актеров «Седой ночи». Если вы и покинете мой «кинотеатр», то только в ведре. Частями, через дырку в потолке. А вот с Рэдом Локко у меня будет отдельная беседа. Так что не обольщайся, старый гомик. Для тебя у меня приготовлено кое-что особенное.
– Я знаю… кто ты такой. – Рэд с трудом выговаривал слова. – Знаю. Ты – сын Ирины. Ирины Воробьевой. Правда?
Ох рассмеялся. Смех звучал злобно и отрывисто.
– Это правда? – шепотом произнес Рэд.
Смех постепенно затихал, будто Ох отдалялся от микрофона. Вскоре наступила полнейшая тишина.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие одиннадцатое

Когда с Ольгой было закончено, Карпыч и Фил, уставшие и выдохшиеся, вернулись на кухню. На протяжении всего процесса женщина практически не приходила в себя, лишь редкие хриплые стоны изредка срывались с ее изгрызенных остатками зубов губ.
– Скоро будем собираться, – сказал Фил, отодвигая в сторону легкую штору. Тесная кухня мгновенно озарилась светом проснувшегося солнца. – Думаю, нам уже ничего не грозит.
– После секса у меня разыгрался зверский аппетит, – сообщил Карпыч. Он был совершенно обнажен, не считая зеленых носков. Они, как и промежность парня, а также внутренние стороны его бедер, были измазаны подсыхающей кровью. – Пожрем на дорожку и двинем.
С этими словами он подошел к плите, заглядывая в еще горячую кастрюлю.
Фил, застегивая ширинку на джинсах, неодобрительно покосился на голые ягодицы приятеля.
– Тебя разве не учили за стол садиться в штанах? – укоризненно спросил он.
Карпыч беспечно махнул рукой, в которой держал половник.
– Думаю, сегодня можно пренебречь правилами этикета.
Он принялся разливать «борщ» по тарелкам.
– Братуха, а ты заметил, что ей даже понравилось? – заговорил он, и его глаза возбужденно блеснули. – Все-таки человеческое тело – уникальное и непостижимое разуму творение Бога.
– Да уж, – неопределенно буркнул Фил.
– Ей отрубили руки и ноги, она почти без сознания, а ее киска трепещет и дает сок. Фантастический и безумный контраст. Агонизирующее и почти обескровленное тело до последнего хочет ласк и поцелуев.
– Ничего удивительного, – Фил снисходительно фыркнул. – Я не раз слышал, что самый клевый оргазм получаешь, когда приближается смерть.
Карпыч подцепил половником бесформенный слипшийся комок.
– Голова лопнула, – озабоченно известил он. – Все мозги наружу вытекли. Будешь?
– Мне хватит бульона, – равнодушно ответил Фил.
Молодые люди уселись за стол, тут же принялись за похлебку из новорожденного. Некоторое время было слышно хлюпанье и стук ложек.
Карпыч, наворачивающий похлебку, невзначай взглянул на Фила и едва не поперхнулся. Его приятель медленно вытирал губы и неотрывно смотрел на него в упор. Смотрел так, словно взглядом пытался прожечь в нем дыру.
Карпыч растерянно улыбнулся и облизал ложку.
– Ты чего?
Лицо Фила было неподвижным, как восковая маска, и это не на шутку пугало молодого человека.
– Фил, ты завис. Развисни, – Карпыч попытался улыбнуться, но вместо этого на его лице появилась жалкая гримаса.
– У тебя глаза оранжевые, – прошептал Фил. – Как у змеи.
– Глаза? – переспросил Карпыч, и из его горла вырвался истеричный смешок. – Как у змеи? Да ты гонишь, Фил. Это все твои таблетки.
Фил даже не улыбнулся.
– Ты ведь выходил на улицу. За топором.
У Карпыча неожиданно пропал аппетит, и он настороженно проговорил:
– Выходил. И что с того?
– Солнце еще не взошло, и рядом с домом были они.
– Они?
– Именно, они. Серые тени. Прислужники Тьмы, – пояснил Фил.
Карпыч задумался.
– Когда я выходил, там никого не было. Только собака гавкнула, и все.
– Тени могут вселяться в тело смертного. Откуда я знаю, что сейчас разговариваю со своим другом?
Фил слегка наклонил голову, не переставая сверлить друга тяжелым взором.
– А ты спроси меня, – предложил Карпыч. – Я тебе отвечу. Хочешь, я скажу, кому ты начистил рыло на прошлой неделе? Или в какой позе ты любишь трахать девок?
Губы Фила раздвинулись в недоброй ухмылке. И прежде чем Карпыч успел что-то сообразить или сказать, он резко взмахнул рукой, и через мгновение в тыльную сторону ладони его приятеля вонзилась вилка.
Глаза Карпыча выпучились от боли и потрясения.
– Ты… ты что, охренел?! – завизжал он, вскакивая с места. Вяло колыхнулся пенис, покрытый запекшейся кровью. Выдернув вилку из продырявленной ладони, Карпыч начал пятиться. – Какие тени, придурок?! Ты мне руку чуть насквозь не пробил!
– Да, кровь идет, – спокойно сказал Фил, заметив, как из распухшей руки заструились алые ручейки. – Но тени могут притворяться! Уж мне-то известно, на что способны эти твари…
Карпыч лихорадочно огляделся по сторонам, и его взгляд наткнулся на столовый нож у плиты. Едва он успел схватить его здоровой рукой (раненную пронизывала жгучая боль), Фил поднял перед собой покосившийся табурет.
– Лучше перестраховаться, – пропыхтел он. В следующий миг табурет уже летел в ошарашенного Карпыча и с силой тарана врезался в его тощую грудь.
Издав хрюкающий звук, парень рухнул на плиту, спиной прямо на остывающий «борщ». Кастрюля перевернулась, горячее варево хлынуло из нее вместе с ошметками разваренной плоти, воздух заволокло густым паром. Часть жидкости попала на голое тело Карпыча, и тот истошно завопил. Он предпринял попытку выбежать из кухни, но поскользнулся на мокром полу и грохнулся, увлекая за собой скатерть вместе с тарелками.
Фил с ухмылкой наблюдал за приятелем, который корчился на полу от боли.
– Есть только один способ проверить, одержим ли ты тенью, – сказал он и поднял нож, который при падении выронил Карпыч. – Только один.
Оскалившись, Фил начал приближаться к приятелю, и тот заверещал от ужаса.

* * *

Жанна боялась спать. Колоссальное, нарастающее как снежный ком напряжение, неотступный страх и постоянная возня с Димой, требующим ежеминутного внимания, как-то сами собой отодвигали сон на неопределенное будущее, но истощенный организм женщины требовал отдыха, и в итоге усталость брала свое. И стоило Жанне на мгновение закрыть глаза, как она отключалась.
Но тогда возвращались кошмары. В этот раз ей привиделось, что она стоит на ступеньках внутри старого, заброшенного дома. Вокруг полумрак, стены густо изрисованы граффити вперемешку с примитивной похабщиной, остро пахнет мочой.
Жанна чувствует странную тяжесть в животе, трогает его руками и вздрагивает – он снова тугой, как диванная подушка.
«Я беременна!»
Она смотрит вверх – оттуда через пролом в крыше пробивается тусклый свет. Слышится звук падающих капель, и Жанна рассеянно думает, что снаружи идет дождь. Она опускает голову, но ниже предыдущего лестничного пролета ничего не видно, лишь холодная темнота.
«Жа-а-а-анна-а-а-а!»
Она застывает как изваяние. Голос доносится снизу.
Жанна вглядывается в промозглую бездну и слышит тихий шорох. Затем что-то тяжело шлепается. Потом еще раз. Будто кто-то медленно ковыляет в мокрой обуви, и эти звуки становятся ближе.
«Жанна!»
На этот раз голос звучит громче, и она, стряхнув с себя оцепенение, спускается на пару ступенек ниже. Тени начинают двигаться, из тьмы материализовывается сгорбленная фигура на четвереньках. Она медленно ползет вверх по ступенькам.
«Жанна?»
Холод сковывает мышцы Жанны – она с ужасом понимает, что перед ней Ирина. Та самая Ирина Воробьева.
Между тем ее бывшая подруга продолжает упрямо ползти вверх. Кисти и стопы отсутствуют, и кровоточащие культи оставляют на стылых ступеньках блестящие следы. Кровь темная, почти черного цвета, словно расплавленный гудрон.
Жанне страшно, она торопливо взбирается на следующую ступеньку.
Ирина, добравшись до лестничного пролета, поднимает трясущуюся голову. Спутанные седые волосы висят грязными сосульками, обрамляя сморщенное лицо.
«Зачем ты позвала меня? – хныкающим голосом говорит Ирина. Окровавленным обрубком она убирает прядь волос с лица. – Я сидела дома с детьми и собиралась ужинать».
«Прости меня», – выдавливает Жанна.
Она пятится, мысленно умоляя Ирину остановиться, но та упорно ползет вверх. Стало видно, что за ней что-то с усилием тянется, будто пристегнутое ремнем.
«Ты обманула меня», – бубнит Ирина.
Жанна кричит от ужаса – она видит ребенка. Посиневший и размякший, он волочится за матерью, все еще соединенный с ней осклизлой пуповиной. На животе младенца сидит крыса. Она деловито обнюхивает его холодную кожу, очевидно решая, с чего начать.
«Вы разрезали меня на куски», – не умолкает Ирина.
«Пожалуйста, прости меня! – кричит Жанна, из ее глаз бегут слезы. – Я так виновата перед тобой!»
Крыса внимательно смотрит на нее своими круглыми глазами-бусинками.
Жанна, задыхаясь от суеверного страха, поднимается наверх, ей кажется, что каждая ее нога весит по центнеру. Она торопится, но Ирина не отстает. Более того, с каждой секундой она становится все ближе и ближе. Мертвый ребенок подскакивает на каждой ступеньке, стукаясь о них своей бесформенной головой. Крыса цепко держится за синюшное тельце.
«Они съели моего ребенка. Они кормили меня моим сыном. А остатки кинули собаке», – с укором говорит Ирина.
«Оставь меня в покое», – умоляет Жанна.
Неожиданно она видит, что следующий этаж последний, и она оказывается на крыше. Вдалеке слышатся раскаты грома, кожу обжигает игольчатый дождь.
«Отдай мне своего», – просит Ирина. Сильный порыв ветра колышет ее рано поседевшие волосы. Ребенка уже нет – от него остался лишь ошметок на пуповине, волочащийся за женщиной. Вероятно, сам младенец остался на лестнице и им наконец занялась крыса.
«Отдай, отдай…»
«Нет! – визжит Жанна. – Нет, я никогда не отдам тебе своего сына!»
Она отступает, видя, что еще шаг – и она рухнет вниз.
«Отдай, – шепчет Ирина. – Это будет справедливо».
Она тянет к Жанне страшные обрубки вместо рук, и та захлебывается от крика. Одновременно она слышит детский плач – громкий и надрывный. И Жанна понимает, что это голос внутри нее. Это голос Димы.
«Почему он плачет? – недоумевает она. – Ведь он еще не родился…»
В это мгновенье Ирина наваливается на ее ноги. Жанна теряет равновесие, издает дикий крик, и они вместе летят в ледяную ночь…

Пронзительный голос Димы вырвал ее из очередного кошмара, вырвал, словно гнилой зуб без наркоза. Жанна подскочила, разлепляя тяжелые веки, мигом подхватила орущего сына и тут же замерла – в шаге от нее на карачках стоял Алексей. В какое-то мгновение Жанна даже подумала, что жуткий сон продолжается и это вовсе не Алексей, а Ирина в личине банкира.
– Какого хера тебе надо?! – процедила она, с омерзением глядя на него. В грязной, рваной, провонявшей потом рубашке, с отекшим лицом землистого цвета и болезненно сверкающими глазами, он напоминал опасного психа, чудом вырвавшегося из сумасшедшего дома.
– У тебя есть молоко.
Указательный палец Алексея с черной каймой под ногтем, словно дуло пистолета, уставился в бледную грудь Жанны, к которой прильнул ребенок.
– Тебя это никоим образом не касается, – отрезала женщина.
– Ты сама сказала, что у тебя есть молоко. – Банкир будто не слышал Жанну.
– И что, мать твою, я должна сделать?
Женщина сдерживалась из последних сил, чтобы не рявкнуть, – она боялась испугать Диму, который торопливо сосал грудь.
– Дай и мне немного, – попросил Алексей.
Жанне показалось, что она ослышалась.
– Тебе? Дать молоко?
Он кивнул и придвинулся ближе. От нестерпимого смрада, которое источало тело Балашова, у Жанны заслезились глаза, к горлу подступила тошнота.
– Ребенок все равно не выживет здесь, – бормотал Алексей, вплотную приблизившись к ней. – Ты должна дать хоть немно…
– Пошел вон! – зашипела Жанна. – Двинешься еще на сантиметр, я выцарапаю тебе глаза!
По рыхлому лицу Алексея скользнула тень беспокойства, затем он ухмыльнулся:
– Ты не имеешь права отказываться. Я… мы все равно возьмем то, что посчитаем нужным!
Он не заметил, как рядом внезапно оказался Рэд. И прежде чем банкир успел что-то предпринять, цепкая рука режиссера проворно ухватилась за шиворот липкой от грязи рубашки Алексея.
– Остынь, парень, – жестко сказал Локко.
Глядя, как он держит за шкирку Балашова, Жанне внезапно пришло в голову, что Рэд похож на хозяина, который схватил за ошейник своего невоспитанного пса. «Вонючего и грязного мопса. Потому что на бульдога ты не тянешь», – брезгливо подумала она.
– Убери лапы, старый мудак, – окрысился Алексей. Он нахмурился. Тряся заметно похудевшим брюхом, он поднялся и с ненавистью уставился на Рэда. Режиссер демонстративно вытер пальцы, которыми держал воротник банкира, об уголок своей сорочки. Она, в отличие от рубашки Алексея, была заметно чище.
– Оставь ее в покое, животное, – сказал Рэд.
– Смотрите, как мы заговорили, – скривил губы Алексей. Он не хотел связываться с режиссером, но и сделать вид, словно ничего не произошло, не позволяла гордыня. – Думаешь, отсидишься в сторонке? Так я тебе напомню слова этого психа за стеклом. Он сказал, что для тебя тоже кое-что приготовлено. Так что не обольщайся. А я просто хочу жрать, как и все, кто здесь находится! Это что, преступление?!
С равнодушным видом выслушав Балашова, Рэд сказал:
– Если голоден, съешь крысу.
Алексей что-то буркнул и нехотя отошел в сторону. Его взгляд словно невзначай остановился на трупике крысы, лежавшем в самом углу помещения, возле ведра с нечистотами. Банкир нерешительно подошел ближе и, кряхтя, сел на корточки перед окоченевшим комочком.
Некоторое время все молчали. Жанна укачивала ребенка, Рэд, насупившись, слонялся из угла в угол, изредка поглядывая на экран. Теперь вместо останков Ах перед пленниками маячили громадные медные весы. Юрий лежал на полу, устремив неподвижный взгляд на гниющую ступню дочери. Кожа на ней позеленела и сморщилась, отчего вытатуированная змейка заметно поблекла. Губы Юрия беззвучно шевелились, словно он что-то рассказывал отсеченному обрубку.
– Я беспокоюсь за его здоровье, – вполголоса произнес Рэд, искоса наблюдая за мужчиной.
– Он сошел с ума? – тихо спросила Жанна, но режиссер лишь пожал плечами.
– Почему бы и нет, – вместо него ответил Алексей. – Удивительно только то, что он первый. Я ставил на тебя, Рэд. Был уверен, что ты откроешь счет поехавших крышей.
– Надо выбросить ногу, – предложила Жанна, но Рэд был против:
– Боюсь, это не самая лучшая идея. Посмотри на него. Ты когда-нибудь пыталась отнять кость у голодной собаки?
Жанна умолкла.
Тем временем Алексей поднял дохлую крысу и деловито ее обнюхал. Шерсть мертвого грызуна свалялась в жесткий колтун и стала заскорузлой, как щетина.
– Она воняет, – объявил банкир, будто кому-то было до этого дело. Поморщившись, он с вызовом посмотрел на Рэда, словно покупатель, которому продавец впарил просроченный товар.
– От меня тебе что нужно? Не хочешь, не ешь, – сухо отозвался режиссер. – Здесь все вокруг воняет, в этой коробке уже неделю живут четыре человека!
– Теперь уже пять, – автоматически поправила его Жанна.
Балашова, очевидно, успокоили слова Рэда. Он еще несколько секунд безмолвно разглядывал раздавленную крысу, затем неожиданно впился зубами в грязно-серое тельце. Выдрав клок шерсти вместе с кожей, он пальцем поддел сырую плоть, расширяя отверстие. Когда оно стало больше, Алексей принялся обдирать кожу, одновременно выдавливая из зверька внутренности. Крыса скользила в руках, с его толстых пальцев капала вязкая жижа, но он упрямо продолжал работу. Когда шкура с грызуна была полностью содрана, он вдруг замешкался, будто перед прыжком в воду с большой высоты. Затем вздохнул и вгрызся зубами в розоватую плоть.
Жанна смотрела на Алексея ничего не выражающим взглядом. Про себя она подумала, что еще пару дней назад это зрелище наверняка спровоцировало бы у нее рвоту. Сейчас же вид Алексея, торопливо жующего крысу, не вызвал у нее ровным счетом никаких эмоций.
– Это, конечно, не шашлык, – сказал он, обгладывая спину зверька. – Но вполне съедобно. А где еще? Должно было остаться три штуки. – Он вытер губы, измазанные темной жидкостью. – Всего было пять.
– Я выбросила их в ведро, – ответила Жанна. – Ту, что ты сейчас ешь, я просто не заметила. Она была накрыта твоим пиджаком.
– Ты поступила опрометчиво, – сказал Алексей. К своему изумлению, Жанна заметила, как глаза банкира наполнились слезами.
– Ты думаешь о жрачке, – вмешался Рэд, – в то время как вам дали новое задание! Ты не забыл?
– Именно об этом я и думаю, черт бы тебя подрал! – выкрикнул Алексей. – Он привез сюда мою маму. У нее слабое сердце и высокое давление. У тебя как с давлением, Рэд? Ты ведь тоже почти старик, – всхлипнув, добавил он. Отложив в сторону изжеванную крысу, банкир вытер мокрые глаза.
– Я гипотоник. У них, наоборот, низкое давление, – обронил Локко.
Алексей поднялся с пола, пнув скелет крысы, на котором еще оставались ошметки плоти:
– Они отрубят моей матери ногу? Так же, как сделали это с дочерью Фила?
Ему никто не ответил, лишь Жанна, не удержавшись, бросила взгляд на весы. Затем она посмотрела на Рэда:
– Вы и правда считаете, что этот парень, который называет себя Охом, – сын Ирины?
– Я почти не сомневаюсь в этом, – вздохнул Локко. – Все сходится. На съемках погибли трое. Этот тип совершенно не парится по поводу смерти тех двоих парней, но он буквально звереет, когда речь заходит об Ирине и ее ребенке… Сколько у нее было детей?
– Трое, – ответила Жанна. – Я уже говорила. Девочка и два парня.
– Ты что-нибудь знаешь об их судьбе?
Жанна покраснела и качнула головой.
– Вот тот громила в комбинезоне и маске вполне может быть его братом, – предположил Алексей.
– Все возможно. Значит, парень хочет мести, – резюмировал Рэд. – Кстати, обратите внимание. Ни Ох, не этот здоровяк Эх не показывают своих лиц. А это значит… Не хочу делать скоропалительных прогнозов, но вероятно, раз они не хотят показывать своих лиц, то рассчитывают оставить нас в живых.
– Это только твои гребаные версии, – презрительно сказал Алексей. Он покосился в сторону Жанны: – А у тебя есть мать?
Женщина одарила его неприязненным взглядом. Было видно, что она не была настроена поддерживать беседу с банкиром, но тем не менее ответила:
– Моя мать умерла десять лет назад. А отец бросил нас, когда я только пошла в школу. Даже если его сюда привезут, мне не будет его жалко.
Алексей шмыгнул носом:
– А мне жаль мою маму. У меня больше никого нет, понимаете? Я не был женат, детей нет и уже вряд ли будут. Братьев и сестер тоже. Несмотря на то что я управляющий банка, друзей и даже хороших знакомых у меня тоже нет. У меня осталась только мама.
– Ты стал повторяться, – заметил Рэд.
– Да пошел ты, – вяло отозвался Алексей и перевел взор на экран. Огромные устрашающие весы действовали гипнотически. В особенности здоровенные чаши, глядя на которые в сознании Алексея почему-то постоянно вспыхивал образ грязной бадьи в лавке мясника, заляпанной кровью.
– Как вы думаете, этот парень… Ох, он пошутил? – спросил он, и голос его предательски дрогнул. – Ну, я насчет того, чтобы положить что-то на эту чашу… Что-то от нас… Чтобы чаши уравнялись…
Он хотел сказать еще что-то, но его голос прервал смех. Хриплый, шелестящий, словно и вовсе не принадлежал человеку. Этот звук больше напоминал шорох листьев, которые гонит ветер.
Юрий неспешно поднялся с пола, продолжая смеяться. Он сделал шаг в сторону Алексея, держа на вытянутой руке ногу дочери, разлагающийся кусок плоти. Лишь аккуратные ноготки, окрашенные голубым лаком, выглядели безукоризненно, хотя и они начали постепенно отслаиваться от пальцев.
– Это похоже на шутку? – обратился он к банкиру. – А? Как думаешь, Карпыч? Охренительная шутка?
Шаркая ногами, будто изможденный старик, Юрий подошел к нему вплотную. Алексей весь подобрался, исподлобья глядя на мужчину.
– Отойди, Фил, – напряженным голосом потребовал он. – Я не хочу проблем.
– Они начались с тех пор, как ты собрался ехать в свою чертову Счетную палату, – ухмыльнулся Есин.
– Нет, парни, – с грустью произнесла Жанна. – Проблемы начались с тех пор, как Рэд остановил свой выбор на нас. Мы не должны были сниматься в этом фильме.
Режиссер хотел огрызнуться, но промолчал. Его тонкие губы плотно сжались, напоминая едва заметный шрам.
– Этот Ох отличный стратег, – сказал Юрий. – Если бы не моя дочь – хрен чего бы он добился. А теперь и твоя мать здесь. Так что мы будем делать то, что от нас требуется.
Алексей снова взглянул на весы, сосредоточив взор на бронзовом изваянии, занимавшем правую чашу.
– Сколько весит эта фиговина? – спросил он.
– Ох говорил о двухстах килограммах, – вспомнил Рэд. – Может, он ошибается, но если это так, то ненамного.
Теперь Алексей с надеждой смотрел на режиссера:
– Этот Ох… он ведь не пояснил, что именно можно класть на чашу? Верно?
– Верно.
– Значит, теоретически можно допустить, что я могу положить туда… ну, камни. Или деревяшки.
Юрий покрутил пальцем у виска.
– Ты теоретический дурак, Карпыч, – устало сказал он. – Где ты возьмешь здесь камни или дрова? Сейчас спустится ведро с бутылкой, и ты сцедишь с себя еще пол-литра крови. Не забывай, за кино нужно платить.
Словно в подтверждение этих слов, люк на обитом сталью потолке сдвинулся в сторону, вниз стало опускаться ведро.
– Здесь свежая простыня, – объявил Рэд, как только оно коснулось пола. – Вода, памперс… и смесь для ребенка.
Пока Жанна ополаскивала сына и меняла ему памперс, Рэд притащил ведро с нечистотами. В него же полетели грязные обрывки простыни и загаженный памперс. Алексей, помедлив, поднял с пола обгрызенный трупик крысы и также отправил его в ведро. Послышался хлюпающий звук.
Как только «туалет» прицепили к тросу, он мгновенно взмыл к потолку, но пленников ждала еще одна посылка. На этот раз ведро было из черного пластика и прямоугольной формы. Рэд, снедаемый любопытством, что же там находится, уже было потянулся заглянуть внутрь, но его одернул Юрий:
– Отвали, старик. Побереги свой длинный нос, а то лишишься его, как та самая Варвара.
– Ты что, стал теперь командиром? – спросила Жанна, но тот лишь метнул в нее недобрый взгляд.
Режиссер пожал плечами и, ничего не говоря, отошел в сторону.
– Посмотри, что там, – Юрий пихнул в плечо Алексея, и банкир поспешил к ведру. Заглянув внутрь, он как-то сразу сгорбился, будто бы даже став меньше ростом. Затем повернул к Юрию свое посеревшее лицо:
– Там пила. И топор. И это… перевязочные жгуты…
Нагнувшись, он вытащил пластиковую мыльницу, открыл ее. Пальцы, в одно мгновенье ставшие непослушными, с трудом подцепили лезвие бритвы.
Юрий мельком глянул в ведро.
– Там еще и бутылки. Каждая по литру, – навскидку прикинул он.
– Бритва, – тупо произнес Алексей, держа ее перед собой, словно Юрию требовалось какое-то подтверждение, что в его руке именно бритва, а не что-то иное, вроде дохлой крысы.
Внезапно заиграла мягкая классическая музыка, звук то нарастал, то удалялся, будто ребенок баловался с радио, меняя положение регулятора громкости. «Кинотеатр» будто бы даже ожил, заиграв свежими красками.
Рэд невесело улыбнулся:
– Надо же… Не знал, что здешние маньяки предпочитают творить зверства под Бетховена.
На фоне нетленного шедевра немецкого композитора прорезался квакающий голос Оха:
– Что ты говоришь, Рэд? Я не расслышал.
Локко повторил, и Ох усмехнулся:
– А ты думал, здесь тупорылая деревенщина собралась? Да, «Лунная соната» – одна из моих любимых вещей. Но тебя это не касается. Как я уже сказал, с тобой будет отдельный разговор, дня через три-четыре. Пока что меня интересуют актеры твоего фильма. И если они вместо Бетховена захотят слушать, к примеру, Антонио Вивальди, я это быстро организую. Пусть только изъявят желание. Хотя, как по мне, отрезать от себя куски тела лучше под «Коррозию металла», песни которой ты использовал в своем дерьмовом фильме под названием «Седая ночь».
Юрий сунул в карман джинсов стопу. Она влезла лишь наполовину, кожа на гниющей плоти задралась, собравшись в гармошку.
– Сколько до начала фильма? – спросил он, неизвестно к кому обращаясь.
– Два… двадцать три минуты, – икающим голосом ответил Алексей. – Фил, значит, все по-настоящему?!
– Вспомни лицо своей мамы, Карпыч, – спокойно ответил Юрий. – И тебе сразу станет легче.
Он вытащил топор из ведра, медленно поднял его вверх, с неподдельным восхищением глядя на остро заточенное лезвие.
– Представляешь, какая универсальная и мощная штука, Карпыч? – промолвил он. – Один удар, и твоя голова катится по полу, как шар в боулинг-клубе. Два-три удара, и ноги тоже отдельно. За несколько минут тебя можно разобрать, словно конструктор.
Алексей попятился, его трясло, как наркомана перед долгожданной дозой. Рот банкира судорожно открывался, ловя зловонный воздух, которым был пропитан каждый кубический миллиметр стальной тюрьмы.
Слушая вполуха Юрия, Жанна кормила смесью ребенка. И хотя у нее действительно появилось молоко, его количества было явно недостаточно для Димы, и детское питание, которое изредка спускалось сюда, было отличным подспорьем для поддержания жизни ребенка.
Женщина нежно провела пальцами по розовой щечке малыша, он хныкнул и торопливо продолжил сосать соску.
Она прислушивалась к неторопливо льющейся музыке и, улыбаясь, глядела на сына. На данный момент, сию минуту, она ощущала неподдельное блаженство. Прекрасные, чарующие звуки сонаты действовали успокаивающе. Сытый спокойный ребенок и божественная музыка – что еще нужно?! Жанна старалась не думать о том, что до начала очередного сеанса оставалось порядка двадцати минут. Как и о том, какую плату придется отдать за этот мерзкий фильм, который она ненавидела всем своим сердцем.
– Напомню, что, если Фил с Карпычем заартачатся, за них будут расплачиваться их близкие, – вновь прозвучал голос Оха. – А вот с твоим мужем, Оля, у меня сложности.
«Вот настырный козел, – подумала Жанна, услышав киношное обращение к ней. – Он буквально силой втискивает нас в роли».
– После твоего внезапного исчезновения у него случился гипертонический криз, – сказал Ох. – Твоего супруга увезли на «Скорой», в настоящее время он на ИВЛ в реанимации. Говорят даже, что он впал в кому.
Жанна продолжала гладить Диму.
«Что он сказал? У мужа гипертонический криз?» Странно, но внутри у нее ничего не екнуло. Ей казалось, что у нее даже пульс не изменился, сердцебиение осталось прежним после такого, казалось бы, шокирующего известия.
«Если это, разумеется, было правдой», – хихикая, сказал внутренний голос.
«Здесь все меняется, – размышляла Жанна, с щемящим чувством глядя на сонного малыша. Он уже допил свою смесь и теперь беспокойно вертелся, пытаясь устроиться поудобней на ее руках. – В этом чертовом „кинотеатре“ все меняется. Мироощущения, чувства – все… Черное становится белым, а белое черным, и так везде».
– Я располагаю ресурсами вытащить его оттуда, – не умолкал Ох. – Но, учитывая его нестабильное состояние, у меня есть опасения, что привезу сюда труп. Подобный исход обнулит мои усилия и никак не повлияет на твои решения. В общем, это будет пустой тратой денег и времени. Получается, мне нечем надавить на тебя, в отличие от твоих коллег. Но платить за кино, Оленька, все равно придется. И вряд ли у тебя получится выезжать за счет Карпыча и Фила. И тем более Рэда – его черед еще не пришел. Но я уверен, что вы втроем договоритесь. Все-таки вы умные и образованные люди.
Когда Ох закончил говорить, Жанна покачала головой:
– Это несправедливо. У этих двоих есть выбор. У меня – нет.
– Правильно ли я понял, что ты готова принести в жертву своего мужа? – уточнил Ох, и в его голосе сквозило неприкрытое изумление.
Жанна ничего не ответила.
– Странно это слышать, – медленно произнес Ох. – Ведь именно из-за него ты рванула сюда, когда тебе сообщили, что ему плохо. Не проверив информацию, на последних неделях беременности… Ты его любишь, Оля?
– Меня зовут не Оля.
Ох покатился со смеху.
– Я знаю, – давясь от смеха, проговорил он. – Как в том анекдоте, да? Сидят в сауне муж с женой, к ним врывается маньяк, здоровенный громила, вроде моего братца Эха. Смотрит на них и говорит, что сейчас их изнасилует и сожрет. Потом спрашивает у женщины:
«Как тебя зовут?»
Она, трясясь от ужаса:
«Оля».
Маньяк говорит:
«Мою маму звали Олей, я тебя не трону».
Смотрит на мужика:
«А тебя как зовут?»
Мужик:
«По паспорту я Вася… но все меня называют Олей».
После этих слов на лице Алексея промелькнула слабая улыбка, которая тут же растаяла.
– До начала фильма осталось восемнадцать минут, – известил Ох. – Ровно в десять утра я поднимаю пластиковое ведро с вашей платой. Фил? У тебя в кармане нога дочери. Ты можешь также сунуть ее в ведро, и Эх положит ее на вашу общую чашу. Считай, что Кристина выручает тебя. И пусть стопа весит всего килограмм-полтора, тем не менее…
– Это неплохая идея, Фил, – прошептал Алексей.
– Пошел на хер, – процедил в ответ Юрий.
Он направил в его сторону топор, и банкир испуганно отшатнулся.
– У вас будет пять сеансов, в день по одному, – сообщил Ох. – Полагаю, этого времени хватит, чтобы окончательно разобраться, раскаялись вы или нет. Да, кое-что напоследок. Там у вас есть топор, который сейчас у Фила. Я предполагаю, что кому-то из вас может прийти в голову идея проверить на прочность стекло. Я хочу охладить горячий пыл особо активных зрителей. Во-первых, как вам говорила покойная Ах, пули такое стекло не берут. Второе. За попытки пробить дыру в стекле или еще где-то я буду наказывать вашу родню. Ну и третье – вы ничего не добьетесь, а только затупите лезвие. Потом вам придется рубить себе конечности тупым топором, а это значительно больнее, нежели заточенным.
Как только Ох умолк, музыка зазвучала на порядок громче.
Юрий, переваливаясь из стороны в сторону, подошел к Жанне. Его загорелые узловатые пальцы крепко стискивали топор.
– Чего пялишься? – злобно спросила она. – У меня второй нос вырос?
– На этот раз поблажек не будет, детка.
– И что ты сделаешь? Убьешь меня прямо здесь?
Заросшее щетиной лицо Юрия исказила насмешливая гримаса.
– Нет. Пока что нет. Но и халява уже не прокатит.
– Послушайте, парни… – вмешался было Рэд, но Юрий хрипло гаркнул:
– Засунь свой язык в задницу! Вмешаешься, дерьмо сушеное, я тебя в порошок сотру.
– Пусть она отдаст ребенка, – потребовал вдруг Алексей. – Что-то мне подсказывает, что все, что случилось с нами, из-за этого спиногрыза. Ведь не случайны все эти совпадения?! Она попала сюда уже с животом! Значит, все было задумано заранее!
Оцепенев, Жанна с ненавистью переводила взгляд с одного мужчины на другого. Если они собираются забрать у нее Диму, чтобы положить его на эти ужасные весы, то им придется попотеть. Пусть ее изрубят на куски, но она не позволит вот так просто отнять у нее сына…
– Только попробуйте тронуть ребенка, – прошипела она.
Юрий с задумчивым видом помахивал топором.
Соната Бетховена подошла к концу и тут же зазвучала вновь.
– Этот засранец весит уже килограмма три-четыре, – не унимался Алексей. – Это почти целая рука!
– Или половина твоей грязной задницы, – не осталась в долгу Жанна. – Вякни еще что-то о моем сыне и увидишь, что будет!
В маленьких свинячьих глазках Балашова отразилось некое подобие беспокойства.
– Ладно, – сказал Алексей. – Ребенка пока не трогаем.
Он наклонился, приблизив к ней свое осунувшееся лицо. Бледная кожа на скулах натянулась так сильно, что блестела.
– Твое решение, детка?
На мгновение Жанну сковал парализующий страх. Боже, о чем они вообще ведут речь?! О том, что сейчас каждый из них расстанется с частью своего тела?!!
«Ты можешь отказаться, – шевельнулось в ее голове мысль. – Среди заложников нет твоей родни».
Она вспомнила расширенные глаза Юрия, которые буквально дышали испепеляющей ненавистью. Она вспомнила, как подрагивал тяжелый топор в его руке. Да, она может отказаться. Но кто даст гарантию, что этот сумасшедший не разрубит ее на куски в случае ее отказа?
– Ну? – взвизгнул Алексей. – Время идет!
Жанна вытянула руку вперед, с затаенным удовлетворением отметив, что она не дрожит. Похлопав пальцами другой руки по голубоватой вене на запястье, она коротко бросила:
– Кровь.
Мужчины переглянулись.
– Придется слить целый литр, – напомнил Юрий.
– Это не твоя забота.
Жанна старалась говорить невозмутимо, но все видели, что ее в прямом смысле трясет от ужаса. От ужаса того, что ей предстоит сделать.
– Я могу тебе помочь, – предложил Юрий, но Жанна отрицательно покачала головой. Она подошла к ведру, взяла жгут с бутылкой. Алексей открыл мыльницу и, вынув оттуда бритву, отломил половинку.
– Держи. Смотри, горло случайно не перережь, – съязвил он. Впрочем, его тоже колотило от страха, хотя он прилагал все усилия, чтобы скрыть это.
– Из твоего жеста я понял, что ты тоже собираешься стать донором? – прищурился Юрий. – Вон, смотрю, половинку бритвы себе оставил.
– Ты ведь поможешь мне? – сипло спросил Алексей. – В тот раз у тебя все так быстро вышло…
– Нет. С этого момента каждый сам за себя.
Банкир принес жгут и бутылку, после чего с отрешенным видом принялся разматывать повязку, уже потемневшую от пота и грязи. Клок материи приклеился к ране, и Алексей, стиснув зубы, содрал ее вместе с подсохшей корочкой. Выступил гной, затем показалась кровь. Алексей в ужасе смотрел на распухшую руку – кожа вокруг дырки воспалилась и побагровела.
– Похоже, началось заражение, – спокойным голосом проговорил Юрий, наблюдая за ним.
– И… что теперь делать?!
Он пожал плечами:
– Ничего. Я не врач вообще-то. Как бы то ни было, лекарств все равно здесь нет. Зато есть ведро с дерьмом и топор с пилой.
Алексей чуть надавил на кожу возле ранки, выдавливая кровь. Она текла неохотно, и с помощью оставшейся половинки бритвы он расширил разрез, застонав от новой вспышки боли. Кровь заструилась быстрее, и Алексей прислонил дрожащие пальцы, по которым бежали алые ручейки, к горлышку бутылки.
– Скоро будет гангрена, – сказал Есин, почесав нос. – Давай я отрублю тебе руку.
– Нет! – выдавил банкир, испуганно тряся головой. – Нет, все пройдет!
– Отруби ему башку, – прозвучал насмешливый голос Жанны. – От нее все равно никакого толку. И весит она куда больше литровой бутылки. Тем более когда в черепной коробке тупые мозги банковского служащего.
– Заглохни, чертова сука! – провизжал Алексей.
Жанна расхохоталась. Ее жуткий, безжизненный смех прокатился по стальным стенам «кинотеатра» и замер, поглощенный музыкой, – бессмертное произведение Бетховена продолжало звучать с невозмутимой торжественностью.
– Гадина, – прошептал Алексей. Он опустил глаза, со страхом наблюдая, как бутылка медленно заполняется пузырящейся кровью.
– Ну что ж. Пожалуй, на сегодняшний сеанс я присоединюсь к вам, – решил Юрий. – Карпыч?
Балашов вздрогнул, подняв голову:
– Что?
– Сначала нужно было перетянуть руку жгутом, а уж потом ковырять рану.
Он перевел мутнеющий взгляд на моток резиновой ленты. Затем снова посмотрел на бутылку, которая уже заполнилась на треть.
Между тем Юрий подошел к пластиковому ведру и, склонившись над ним, замер. Кроме пилы и третьего жгута, внутри ничего не было.
– Хорошая шутка, – кивнул он. – А где еще одна бутылка?
Он перехватил взгляд Рэда.
– Я ничего не брал, – словно в доказательство, что говорит правду, режиссер показал пустые руки.
– Там было только две бутылки, – сообщила Жанна. Она закончила со жгутом и теперь примеривалась бритвой, где именно сделать разрез. Вздохнув, она решилась. Одно резкое движение, и ее молочно-белое предплечье стала заливать кровь. Сдавленно охнув, Жанна тут же подставила под пальцы бутылку.
– Время, дружище, – напомнил Рэд, и Юрий отшатнулся.
Машинально взглянул на экран. До начала фильма оставалось четыре минуты.
– Не указывай мне, что делать, – бросил он. Дыхание Юрия сбилось, он чувствовал, как подкашиваются ноги, а спина горит огнем. Глотка пересохла. Организм словно догадывался, какую жуткую вещь с ним сотворят в самое ближайшее время, отрубив от него часть живой плоти.
Жанна зачарованно глядела, как бутылка с тихим бульканьем заполняется кровью.
«Из меня вытекает жизнь, – отстраненно подумала она. – Моя жизнь, от которой зависит жизнь моего ребенка…»
«Тебе следовало бы полосонуть бритвой по своей шее, – внезапно заговорил внутренний голос. – А перед этим – по шее сына».
На лбу Жанны проступил холодный пот. Нет, нет. Как она сможет убить собственного ребенка?! Это чудное создание, которое сейчас мирно посапывает, наевшись молочной смеси?!
«Идиотка! – усмехнулся внутренний голос. – По крайней мере, ты сломаешь все планы этим нелюдям. Вы уйдете вместе, быстро и безболезненно. Ну, почти безболезненно. Зато ты будешь точно уверена, что твоего Димочку не станут пытать. Не станут варить, как это сделали те два урода в фильме…»
– Заткнись, – приказала Жанна, и Рэд удивленно посмотрел на нее.
Но внутренний голос не хотел затыкаться.
«Твоего ребенка могут продать на органы, – вещал он. – Или семейке извращенцев, где над ним, несчастной крохой, будут измываться больные психи. Или…»
– Все, хватит! – заорала она.
Перед глазами все затуманивалось, начала кружиться голова, и женщина больно прикусила губу, чтобы хоть немного прийти в чувство. Она с трудом подняла голову, глядя на Юрия. К тому времени он туго перемотал левое предплечье жгутом, так, что кисть приобрела свекольный цвет.
– Тик-так, Фил, – прошелестела она. – Время тикает.
Он, даже не взглянув в ее сторону, направился к искореженным стульям.
Жанна глубоко вздохнула. Ее веки становились все тяжелее, и ей стоило большого труда не закрыть глаза полностью. Но, господи, как ей хотелось соскользнуть в забытье! Особенно когда слух ласкает эта чудесная музыка…
Юрий опустился на колени, положив распухшую руку на сиденье уцелевшего стула.
– Ты уверен, что сможешь перерубить кость с первого раза? – негромко спросил Рэд. – Могу посодействовать.
С потрескавшихся губ Юрия сорвался истеричный смешок:
– Даже если я буду тонуть, ты будешь последним, у кого я попрошу помощи.
Лицо режиссера оставалось невозмутимым.
– Как знаешь, – только и сказал он.
Бутылка Алексея была уже почти полной. Банкир что-то невнятно бормотал, нажимая на вену, когда, как ему казалось, кровотечение замедлялось. Когда емкость заполнилась, он быстро закрутил крышку, после чего начал торопливо заматывать «донорскую» руку жгутом.
– Всего лишь гранатовый сок, – бормотал он, глядя на бутылку. Она блестела густым пурпуром, словно жидкость в призовом кубке, которую предстояло испить победителю. – Гранатовый сок, мать его…
Наконец Балашов закрепил жгут, но, к его неописуемому ужасу, кровь продолжала течь.
– С-с-сука…
Алексей стал лихорадочно озираться, и его взор остановился на обрывках старой простыни.
Зазвенел предупредительный звонок, и он едва не закричал от неожиданности. «Лунная соната» постепенно затихала.
Жанна оцепенело глядела на свою бутылку. Кровь поднялась до самого горлышка и начала переливаться через край, но она, словно не видя этого, продолжала бессмысленно смотреть в одну ей видимую точку. Заметив это, к ней заковылял Рэд. Он мягко вытащил бутылку из ослабевшей руки женщины, закрутил крышку.
– Фи… фильм, – протянула она, закрывая кровоточащую руку ладонью.
– Я затяну жгут, – хмуро сказал Рэд, и Жанна обмякла.

Юрий молча рассматривал свою кисть с растопыренными пальцами.
«Прощай, грабля», – невесело подумал он. В висках покалывало, язык стал шершавым и царапал нёбо.
Прозвучал второй звонок, и он, яростно закричав, с силой обрушил топор на руку. Плоть мгновенно лопнула, сверкнула оголенная кость. Боли пока не было, лишь какая-то странная, чуждая организму тяжесть и онемение.

После второго звонка Алексей запаниковал. Он понимал, что драгоценное время уходит, но и вид собственной крови, которая, невзирая на все его попытки остановить ее, продолжала сочиться из гноящейся раны, лишил его остатков здравого смысла. Вместо того чтобы сунуть свою «плату» за сеанс в ведро, он, подобрав грязную полоску простыни, начал обматывать ею свою несчастную руку. Пальцы скользили от крови, дыхание со свистом вырывалось изо рта, глаза щипали едкие слезы. Кое-как завязав узелок, он метнулся к бутылке. Она была теплой, и внутри Алексея что-то перевернулось.
– Моя кровь, – едва слышно проговорил он. – Литр крови, мрази… Чтоб вы подавились…
Нога Алексея подвернулась, и он, споткнувшись, едва не упал.
Литровый платеж за фильм полетел в ведро.

– Кино, – ровным голосом повторила Жанна. – Я все сделала.
– Сделала. Ты молодец, – шепнул ей Рэд на ухо, и она слабо улыбнулась.

Взревев, Юрий ударил снова. На этот раз лезвие топора с легкостью разрубило кость, оставив глубокую царапину на железном сиденье. Кисть с влажным звуком отделилась от конечности, и Юрий, отшвырнув топор, сграбастал ее уцелевшей рукой, словно зверька, который намеревался улизнуть.
Перед глазами вспыхивали багровые круги, в голове звенело. Пошатываясь, он на ватных ногах прошаркал к ведру и бросил в него отсеченную руку.
Сразу после этого прозвучал третий звонок. Заплакал проснувшийся ребенок, и белая как смерть Жанна неловко взяла его в окровавленные руки. Трос с ведром заскользил вверх, а на экране замерцала привычная заставка.
«Седая ночь» началась.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие двенадцатое

Карпыч тяжело дышал, в суеверном ужасе глядя на склонившегося над ним приятеля.
– Есть только один способ проверить, – повторил Фил, приблизив лезвие ножа к глазам остолбеневшего парня.
– Я… не надо, братишка, – жалобно заскулил Карпыч. Из-за опрокинутой кастрюли с похлебкой его обнаженное тело, сплошь покрытое кровавыми разводами, жирно блестело. Мясной бульон капал даже с мочки уха. Ошметки ребенка валялись вперемешку с вареной свеклой и морковью.
Несколько секунд, которые показались Карпычу вечностью, Фил прожигал его тяжелым оценивающим взглядом. Затем уголки его рта растянулись в стороны, лицо разгладилось.
– Все в порядке, – хмыкнул он, убирая нож от глаз Карпыча. – Тебя вон как колбасит от борщика. А тени равнодушны к горячему.
– Ч-черт… – выдохнул Карпыч. Дрожащей рукой он провел по влажным волосам. – Гад ты эдакий, Фил… Я чуть не обделался!
Фил подмигнул ему:
– Они вообще ко всему равнодушны. Да и глаза у тебя нормальные. Мне показалось, братишка. Сорри.
Поелозив на мокром линолеуме, Карпыч встал.
– Ты сука, Фил, – сказал он, качая головой. – Проткнул мою руку вилкой да еще обварил кипятком.
– Одевайся. Пора ехать.
Из комнаты раздался приглушенный стон.
Карпыч хихикнул:
– Как будто корова мычит.
Фил выглядел удивленным.
– Живучая киска. Я полагал, она уже давно отъехала. Пошли, закончим с нею.
Молодые люди вернулись в комнату. Тесное помещение с низким потолком напоминало скотобойню. К острому запаху крови и горелой плоти добавился смрад экскрементов. Ольга лежала на полу, пытаясь укрыться окровавленной простыней, но без пальцев это было затруднительно. С одного из обрубков содралась обугленная корка, открывая страшную рану.
– У нее красивые волосы, – сказал Карпыч.
Фил улыбнулся:
– У нас с тобой одинаковые мысли. Мне тоже нравится ее шевелюра. Хоть чуток и поседевшая. Но волосы можно и покрасить, да?
Он присел на корточки и стал перебирать пальцами густые локоны женщины.
– Наверное, я срежу их на память, – решил Фил. – Знаешь, сколько стоят настоящие волосы? А волосы ведьмы и того дороже.
– Она еще живая, – сказал Карпыч. – Эй, детка!
Ольга инстинктивно повернула голову на голос, и парни засмеялись.
– Смотри, отзывается. Почти как собачка, – восхитился Фил.
– Холодно, – прошептала Ольга, продолжая кутаться в простыню. – Холодно.
Из-под кровати вылезла тощая кошка. Осторожно обойдя умирающую хозяйку, она села возле ее ног.
Фил ласково погладил Ольгу по щеке.
– Скоро тебе будет тепло, – пообещал он, приставив лезвие ножа к ее волосам. Сдвинул к коже лба, размышляя, с какого места начать.
– Фил, зацени.
Он поднял голову. Карпыч, кривляясь, словно клоун, подбрасывал в воздух отрубленные кисти женщины. Они уже окоченели, пальцы скрючились. Приставив их к своей впалой груди и театрально закатив глаза, Карпыч высунул кончик языка.
– Ох… – прерывисто задышал он. – Какие нежные пальцы…
Фил рассмеялся.
– Ты меня отвлекаешь, – сказал он, делая первый надрез.
Ольга вздрогнула, ее тело вытянулось струной.
– Тсс, детка, – прошептал Фил.
Кожа на лбу послушно расходилась, Фил сосредоточенно пыхтел, а Карпыч, мурлыкая, танцевал, гладя себя женскими руками.
– Если так возбужден, можешь передернуть затвор, – посоветовал Фил. Он уже добрался до затылка, и ему пришлось приподнять голову Ольги. Он чувствовал, как под пальцами пульсировало угасающее женское тело, все тише и тише.
– Хорошая мысль, – кивнул Карпыч, мельком глянув на свой эрегированный член. Он отбросил в сторону кисти рук и прижался к стене, не сводя безумного взгляда с Фила, который продолжал сосредоточенно скальпировать Ольгу.
– Я… очень устала, – разлепила она губы. – Пожалуйста, дайте отдохнуть.
– Конечно, детка, – сочувственно произнес Фил. Наклонившись, он лизнул ее бледную щеку, потом поцеловал в кончик носа. – Уже почти закончил.
Когда влажный клок волос наконец отделился от оголенного черепа, Карпыч судорожно охнул.

* * *

– …она у меня суперская, моя мама… Никогда меня не наказывала… Я помню, что, как только мне исполнилось шестнадцать, она сказала: «Карпы… тьфу, Леша! Я все понимаю, ты переступил новый рубеж, и теперь почти взрослый… и если ты с друзьями захочешь побухать, лучше приводи их домой… мол, я вас накормлю и буду спокойна, что вы дома, под присмотром… чем будете шарахаться по подвалам или чердакам…»
Алексей умолк и огляделся. Фильм закончился почти час назад, и его монотонный рассказ о матери никто не слушал. Жанна укачивала ребенка – этот вопящий розовый кусок мяса уже не просто раздражал банкира, а вызывал у него неприкрытое отвращение. Рэд, съежившись, словно старый башмак, вытащенный из мусорного контейнера, сидел в самом углу и с каменным выражением лица разглядывал свои грязные ногти. Юрий, пошатываясь, бродил взад-вперед. Его отрубленная рука для оттока крови была поднята вверх. Но все равно, невзирая на это и медицинский жгут, туго опоясывающий предплечье, ярко-красные ленточки крови струились из культи.
Алексей старался не смотреть на Есина. Бесцельно ковыляющий из угла в угол с поднятой вверх рукой, с восковым лицом, Юрий порождал в нем первобытный ужас. Он даже боялся думать о том, какие муки испытывает его давнишний приятель по съемкам. Весь пол в помещении был забрызган кляксами крови, которые постепенно размазывались подошвами обуви Юрия.
Алексей переключил внимание на собственную руку. Поверх жгута он замотал ее обрывками простыни, и кровотечение, к счастью, утихло. Теперь он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не потревожить рану. Банкира мутило и нестерпимо клонило в сон, но каким-то шестым чувством он понимал, что спать сейчас нельзя. Да-да, со сном следует повременить.
– Я не сразу сказал маме, что снялся в фильме Рэда, – возобновил Алексей свой монолог. Он подтянул к себе бутылку с водой и сделал два глотка. – А когда она узнала, то захотела посмотреть… Ей было жутко. Она решила, что все происходящее на экране было по-настоящему. Мне пришлось очень долго убеждать ее, что все это новейшие спецэффекты… Мама поверила. Она у меня вообще очень доверчивая и наивная…
– Достал ты уже со своей мамой, – не выдержала Жанна.
– Закрой уши, если не нравится, – огрызнулся Алексей. – Я же не затыкаю твоего гаденыша, когда он орет?!
Он взглянул на экран, где снова застыла картинка с медными весами. После того как фильм закончился, Эх вытряхнул в чашу их «плату» за кино. Это было сделано с таким видом, словно выплескивали навоз в компостную яму, и в этот момент Алексей испытал сильное желание всадить в плешивый череп «смайла» топор, который сейчас лежал возле стеклянного ограждения.
Бронзовая скульптура неподвижно смотрела с экрана на пленников, словно всем своим видом говоря: «Давайте, ребята. Начало положено. Как минимум три килограмма против моих двухсот».
– А однажды мы с мамой… – начал Алексей. – Она…
– У тебя что-то было с твоей мамой? – раздался над ухом приглушенный голос Юрия, и банкир, застигнутый врасплох, едва не вскрикнул. – Ну, это самое?
– Я… что ты… – оторопел Алексей. – Ты о чем вообще говоришь?!
– Ты так нахваливаешь ее… – продолжал Юрий, возвышаясь над ним. Поднятая рука слегка подрагивала, даже невооруженным глазом было видно, что он смертельно устал держать ее в таком положении. – Ты не женат и никогда не был… И все базары у тебя – мама да мама… Вот я и подумал, иногда ведь бывает такое, что… Ладно, не трясись, толстяк. Я просто поинтересовался.
– Как ты? – спросил Алексей, чтобы сменить щекотливую тему.
Юрий осклабился в ухмылке:
– Очень хорошо. Человек вообще живучее существо. Я читал про какую-то бабу… у нее в аварии башка от позвоночника оторвалась. То есть шея целая, а внутри разрыв… Так ничего, выжила. Ей обратно черепушку болтами к позвоночнику прикрутили. Теперь бегает, в волейбол играет. Как тот зайчик, которому Айболит пришил ножки.
– Мне плевать на какую-то бабу. – Алексей наморщил лоб и вздохнул: – И на зайчиков тоже. У меня голова кружится. И меня тошнит.
– Правильно. Ты литр крови из себя нацедил.
– Кровь должна восстановиться.
– Должна, – снова вклинилась в разговор Жанна. – Только не через сутки. Уже скоро новый сеанс, суслики. Готовы?
Алексей почувствовал, как под кожу пробрался холод и ледяными щупальцами стал расползаться по телу. Да, эта сучка права. Сейчас начнется новый сеанс, за который нужно будет платить.
Юрий, качаясь, продолжал стоять рядом. У него был такой вид, будто он собирался что-то сказать, но каждый раз передумывал, и его присутствие не на шутку пугало Алексея. У него было такое чувство, словно из могилы вытащили разлагающийся труп, поставили рядом, а он внезапно ожил.
– Я даже как-то рассказал маме про собак, – зачем-то сообщил он.
– Собак? – Рэд поднял голову.
– Да. Тех шавок, которых я травлю, – торопливо заговорил Алексей. – Удивительно. Но она даже не возмутилась. Вспомнила про нашего той-терьера, которого разорвали у гаражей… Мама успокоила меня. Сказала, что всегда поддержит мои устремления… и будет на моей стороне…
– Карпыч… – позвал Есин.
– …она вообще любит животных, – не умолкал Балашов. – Но даже она понимает, что, когда собаки объединяются в стаи…
– Карпыч!
Банкир с тревогой уставился на Юрия, который, испуганно озираясь, прошептал:
– Я вижу ее.
– Видишь? Кого?
Юрий взлохматил сальные волосы здоровой рукой.
– Эту бабу… – с трудом выдавил он. – Как там ее… Ирину… Пять минут назад она стояла вон там, – с этими словами он вытянул здоровую руку вперед, указывая в угол. – Стояла вся в крови. И волос у нее не было, все они содраны. Стояла и смотрела на нас. Стояла и смотрела…
Юрий говорил так тихо, что Алексею приходилось напрягать слух.
– У тебя глюки, – сказал он.
– Может, и глюки. Но одно я знаю точно – нас всех хотят убить.
Юрий оценивающе уставился на искалеченную руку.
– И это у них получается. Я теперь чертов инвалид, однорукий урод. Этот Ох нас стирает, как ластиком. Понемногу, не спеша. Может, кроме нашей крови, этот Ох жаждет еще каких-то признаний? А, Карпыч?
Алексей молча обдумывал слова приятеля.
– Но я не дам этому выродку убить мою дочь, парень, – прошипел Юрий. – Я признаюсь в чем хочешь, но ее он не тронет.
Он положил на плечо банкира обрубленную руку, и тот дернулся, словно это была ядовитая змея.
– Убери… Пожалуйста, – взмолился Алексей. Плечо стало намокать от крови, сочащейся из культи. Юрий смотрел на него и улыбался улыбкой мертвеца.
– Ты спросил о признаниях… – Алексей отодвинулся, и обрубленная рука товарища по несчастью тяжело повисла.
– Говорил. Хочешь покаяться?
Банкир набрал в легкие воздух и с шумом выпустил его:
– Я убийца.
Лицо Юрия оставалось безучастным.
– Я знаю. И я убийца, парень. И Рэд тоже. Все, кто здесь, – убийцы. Нашими руками была растерзана женщина, а ее новорожденный ребенок сварен заживо.
Алексей замотал головой:
– Это не то…
– Не то?
– Я рассказывал про собак. Ну… это длилось недолго. В какой-то момент я понял, что мне чего-то не хватает. Знаешь… как будто очень хочешь пить, ты делаешь глоток, а бутылку у тебя забирают. И тебе хочется еще, как наркоману хочется дозы.
Юрий молча слушал.
– Я спаивал бродяг… подсыпал им стрихнин, – запинаясь, произнес Алексей. – Это сильнейший яд, похлеще цианистого калия… Результат наступает очень быстро. Этих алкашей никто не искал. А если находили – просто утилизировали, без всяких разбирательств… Так что собаки – это так, ерунда. Опустившиеся маргиналы – вот в чем мой драйв! Только отравив очередного бездомного, я успокаивался… На какое-то время. Понимаешь, о чем я?
Юрий кивнул, в его глазах скользнула зыбкая тень презрения.
– Они никогда мне не снились, Фил, – продолжал шептать Алексей. – После каждой такой акции я спал как младенец! Но как только я оказался здесь, я постоянно их вижу. И они все ближе и ближе… Они окружают меня… Я вижу их распухшие лица, Фил!
– Сколько человек ты убил?
– Семнадцать.
Цифра сорвалась с языка банкира без малейшей заминки, и Юрий покачал головой:
– Ну и ну… вот он какой, управляющий банком… – хрипло засмеялся он. – Алексей Балашов – серийный убийца, ведущий строгий учет своих клиентов.
– Замолчи! Говори тише!
Юрий склонился над ним:
– Зачем? Кого ты сейчас боишься? Ты же раскрываешь душу. Какая разница, слышит это кто-то из нас? Главное, чтобы это услышали там, наверху. И я не про психа, который устроил нам эти игрища с весами и расчлененкой. Я про бога, Карпыч. Раскаяние должно быть от сердца.
Алексей угрюмо замолчал.

Жанна бережно поправила простыню, в которую был укутан ребенок. Несмотря ни на что, Ох регулярно снабжал мать молочной смесью, подгузником и свежей простыней. Не фонтан, разумеется, но уж лучше так, чем вообще ничего. Учитывая, что молоко у нее снова пропало. Так же неожиданно, как и появилось.
Дима зевнул, показывая беззубые розовые десны, и на изможденном лице матери вспыхнула счастливая улыбка.
– Сегодня был тяжелый день, ты сделал много важных дел, – зашептала она, тихонько укачивая сына. – Устал любимый мой сынок… Ложись скорее на бочок…
Жанна на некоторое время устало закрыла глаза. Воображение рисовало ей красочную и долгожданную картину – наверху возникает шум и грохот, железный потолок вскрывают, словно консервным ножом, и внутрь на канатах резво спускается группа военных-спасателей. Крепкие мужчины в камуфляже задерживают этого ненавистного Оха вместе с его братцем-громилой… Интересно, как выглядит Ох? Наверняка это какой-нибудь сутулый лысеющий мужичок с потными ладошками, ненавидящий весь мир! Жанна плачет от счастья, кто-то успокаивает ее, дает свежей воды… Диму кутают в теплое чистое одеяло, и, когда они поднимаются наружу, он наконец-то вдыхает свежий воздух… Их выводят в безопасное место, на солнечный свет, который она не видела уже больше недели, а Дима – и вовсе, с самого первого дня рождения… Они на свободе!..
Малыш дернул во сне ножкой, и Жанна с неохотой разлепила веки.
– Знай, сыночек мой родной… – вновь запела она. – Что мама рядышком с тобой… В твоем сердечке буду я… Чтоб оберечь тебя от зла…
«Нет. Все эти чудесные спасения бывают только в кино и книгах… – с тоской подумала пленница. – Никто не знает, где мы».
Она решила поудобней перехватить спящего ребенка и случайно задела поврежденную руку. Притихшая к тому времени боль всколыхнулась, будто на кожу брызнули раскаленным маслом, и Жанна скрипнула зубами. Осторожно высвободив локоть, она взглянула на повязку, на которой распускалась кровавая роза.
«Всего пять сеансов, дорогуша, – прозвучал в мозгу знакомый ехидный голос. – Если каждый сеанс сцеживать с себя по литру, получится пять литров. Почти столько же, сколько в человеке. Арифметика простая».
Жанну бросило в пот. Если за оставшиеся четверо суток к ним никто не придет на помощь, они умрут.
Она с любовью посмотрела на сына.
«Может, действительно все дело в ребенке? И ради него все сейчас происходящее затевалось? Но тогда эти психи наверху уже давно сказали бы об этом!»
Она чуть подвинулась, зацепив ногой пустую бутылку из-под молочной смеси. Это напомнило ей о том, что Диму вскоре нужно будет кормить. Жанна озабоченно взглянула наверх, но люк оставался закрытым. Ее взор случайно перехватил Юрий, который, потеряв интерес к банкиру, возобновил свое бесцельное хождение по «кинотеатру».
– Попробуй дать ему свою кровь, – сказал он, когда их глаза встретились. Жанна моргнула, мысленно спрашивая себя, не ослышалась ли она.
– Ничего особенного в этом нет. В глухих поселках на Чукотке дети пьют оленью кровь и чувствуют себя отлично, – пояснил Юрий. – А когда в пустыне заканчивается вода, пьют кровь вьючного животного. Когда хочется пить, тут не до капризов и приличий.
– Я сама разберусь, – отозвалась Жанна.
Юрий пожал плечами.
Она не заметила, как к ней подсел Рэд.
– Я могу подержать ребенка, если у тебя болит рука, – предложил он.
– Нет, не нужно. – Помолчав, Жанна добавила: – Спасибо.
– Ему нужен чистый воздух.
– Ему много чего нужно. Я должна быть благодарна вам.
– За что? – искренне удивился Рэд.
– Да просто за сочувственный взгляд, – ответила Жанна. – Здесь даже его достаточно для поддержки… И я боюсь предположить, что этот псих за стеклом приготовил для вас.
– Думаю, скоро это выяснится.
– Знаете, ведь все было напрасно, – вдруг сказала женщина. – Я ведь… по сути, вас всех сдала. Первой рассказала правду. Наивно рассчитывала, что мне будет поблажка, тем более я с ребенком…
– Что поделать. Не корите себя, Жанна. Мы действительно совершили гнусную вещь. И рано или поздно кто-то из нас обязательно рассказал бы правду нашим мучителям. Вот если можно было бы вернуться на машине времени в прошлое… все было бы иначе.
– Рэд?
Режиссер устало посмотрел на Жанну. Неделю назад это была ухоженная и привлекательная женщина, которую не портили даже последние недели беременности. Сейчас перед ним сидела исхудавшая бледная развалина с перебинтованной рукой. Глаза Жанны глубоко ввалились, но в них еще тлел огонек жизни, и Рэд понял, что она еще способна сопротивляться.
– Хочешь что-то спросить?
– Тогда вы сказали… в общем, что вы убили своего отца.
Локко вздохнул:
– Тебе интересны подробности?
Жанна ничего не ответила, но выражение ее лица было красноречивей всех слов.
Привалившись спиной к стене, он вытянул ноги.
– Это случилось в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, мы тогда жили в Хабаровске, – начал он свой рассказ. – Дело было под Новый год. Мне тогда исполнилось семь лет. Мама была беременной, я ждал сестренку. Когда пробило двенадцать часов и я получил свои подарки, мама попыталась уложить меня спать, но я не хотел, и мне разрешили еще немного поиграть. Я помню это, как будто все произошло вчера… Родители смотрели телевизор, потом к нам пришли гости, кто-то танцевал… Потом мы остались втроем. Уже начало светать, когда раздался звонок в дверь. Я уже был сонный, сидел на диване и ел конфеты. В комнату вошел мужчина в милицейской форме. Мама пыталась его удержать, но он ее отталкивал. Милиционер посмотрел на меня и подмигнул. Мне стало страшно.
Рэд на мгновение умолк, наморщив лоб, перебирая в памяти события далеких дней. Казалось, он пытался с точностью до минуты восстановить хронологию происшедшего.
– Кажется, папа был на балконе, он всегда курил там… Он услышал ругань и вернулся в гостиную. Милиционер как-то зло рассмеялся и что-то сказал отцу. Папа ударил его, и мать закричала. Они упали на стол, перевернули посуду. Завязалась борьба. Отец был сильнее, и мужчина в милицейской форме, отлетев в угол, достал пистолет. Мама умоляла его остановиться, но тот выстрелил. Отец упал.
Жанна внимательно слушала режиссера.
– Мать начала рыдать. Кинулась к отцу. Потом бросилась на милиционера. Стала бить его, тот ударил ее в живот. Мама упала.
Фразы режиссера стали резкими и отрывистыми, словно удары плетью.
– Все это время я сидел на диване и смотрел на то, что происходило. Я видел, как мама кривилась от боли. Она стонала и держалась за живот. Я помню, что ее бедра окрасились кровью. Она умоляла этого жуткого милиционера, чтобы он не убивал ребенка. А он встал, отряхнулся, подошел ко мне и спросил:
«Ты знаешь, кто я такой?»
Я замотал головой. Мне было так жутко, что я надул в шорты. Даже сейчас я помню, как подо мной расплылось теплое пятно.
Милиционер обернулся к маме. Она хныкала, задирая подол платья. У нее случился выкидыш.
«Ты сказала Вите? – спросил он. – Ты обещала ему сказать!»
Но мама словно не слышала его, она елозила в луже крови и причитала. Кажется, она просила вызвать «Скорую»…
Потом этот мужчина снова посмотрел на меня, и я увидел, что в его глазах застыли слезы. Он спросил:
«Неужели мама никогда не говорила обо мне?»
Я снова покачал головой.
Мама начала кричать, чтобы он убирался из нашего дома.
«Я уйду вместе с сыном», – сказал милиционер.
Несмотря на страх, я сильно удивился – о чем он? Какой сын? Здесь только я и мама…
Он опять пристально посмотрел на меня:
«Ты пойдешь со мной?»
И тут меня прорвало. Плача, я выкрикнул:
«Нет! Нет, я не пойду с тобой! Ты убил папу и ударил маму, я ненавижу тебя!»
Милиционер отшатнулся от меня, потом сел на пол, прямо в лужу крови, которая растекалась от мамы. Поднял пистолет, он был черный и блестящий.
«Я не хотел, чтобы все так вышло».
Я испугался еще больше. Подумал – что, если он сейчас и маму убьет? А потом меня?
Но он просто смотрел на меня, а из его глаз текли слезы. Потом он вытянул руку с пистолетом.
«Витя, сейчас все решится. Пойдем со мной, или сейчас случится ужасное. Он, – милиционер указал на тело моего отца, – не твой папа. Я твой настоящий папа».
В тот момент я ничего ровным счетом не соображал. Мне казалось, он несет околесицу. Какой папа, чей папа…
«Ты хочешь, чтобы мы были вместе?» – задал он вопрос.
Я ответил не задумываясь. И мои собственные слова до сих пор звенят у меня в голове, когда я вспоминаю об этом.
«Я хочу, чтобы тебя не было!» – выкрикнул я.
Вот и все. Крик вырвался из моего рта, как птица из клетки.
Милиционер улыбнулся сквозь слезы.
«Я люблю тебя, сынок», – сказал он и выстрелил себе в висок.
Рэд на секунду запнулся.
– Я помню произошедшее как в замедленной съемке. Раздался сухой хлопок. Его висок с другой стороны выпучился, как опухоль, потом эта шишка взорвалась. Голова милиционера дернулась, и он рухнул на пол, заливая все вокруг кровью. Мама завизжала и потеряла сознание. А я сидел на мокром от мочи диване и хныкал. А в моей руке была растаявшая шоколадная конфета…
Локко с грустью посмотрел на Жанну.
– Вот так я убил своего отца.
Юрий, который все это время тоже прислушивался к их разговору, презрительно хмыкнул:
– Это совсем не то, Рэд. С таким же успехом мы можем заявить, что убиваем любовь, и от этого, например, в Африке дохнут негры. – Нетвердой походкой он направился к стеклу. – Эй, живодеры! Я хочу видеть свою дочь. – Он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, словно пьяный водитель, пытавшийся казаться трезвым перед остановившим его инспектором. – У вас не получится продолжать эту беспредельную дичь, пока вы меня не убедите, что с моей дочерью все в порядке.
На экране возникла красная линия и начала свое привычное зигзагообразное движение.
– Привет, Фил, – весело заговорил Ох. – Чего это ты раскипятился?
– Покажи мне Кристину.
– Она спит.
Юрий тяжело задышал, глаза его потемнели.
– Я тебе не верю.
Ох прыснул от смеха.
– Ты правда думаешь, что меня волнует, веришь ты во что-то или нет? – спросил он. – Разве ты не понял свою задачу, тупица? Все, что от вас требуется, – платить за кино. И заполнять чашу.
– Ты получил то, что хотел.
– Здесь ты прав. А теперь подумайте, чем вы будете расплачиваться завтра. Позволю заметить, от вас троих пришло не так уж много. Твоя рука, Фил, весит кило плюс сто граммов. Всего-навсего. А памятник на другой чаше – почти два центнера. Как вы планируете уравновесить весы за оставшиеся четыре сеанса? Впрочем, это ваше дело. Чего таращишься? Я понимаю, вас слегка утомил этот фильм. Кстати, глазное яблоко весит примерно семь граммов. Лично для тебя, Фил, я могу сделать скидку и засчитать его за десять граммов. Если ты, конечно, решишься. В этом есть свои плюсы – ты больше не сможешь видеть ваше отвратительное кино. Представляешь, два глаза – уже целых двадцать граммов. Как ты думаешь, сколько нужно глазных яблок, чтобы уравновесить чаши весов? Ну, да бог с ними, с глазами. А вот если ты отрежешь ногу, то она будет весить примерно…
– Прекратите. Хватит! – взмолилась Жанна.
– Впрочем, решать вам, – великодушно сказал Ох. – В конце концов, вам решать, с чем расстаться – с глазом или ногой. Сейчас я советую вам отдохнуть и набраться сил. До очередного сеанса осталось несколько часов.
И едва Юрий успел открыть рот, чтобы что-то возразить, как черный фон на экране сменился изображением медных весов.

Утром, в двадцать минут девятого, было спущено очередное ведро с водой, молочной смесью и принадлежностями для ребенка. Чутко спавший Рэд тут же открыл глаза и поспешил отсоединить посылку от троса. Он посмотрел в сторону Жанны. Женщина и ребенок спали.
– Что, старик? Решил полакомиться теплым молочком, пока никто не видит? – насмешливо и горячим шепотом спросил за спиной Есин, и Рэда передернуло.
Режиссер обернулся. Юрий стоял, с трудом сохраняя равновесие. На отекшем, заросшем щетиной лице застыла желчная гримаса, глаза, казалось, тлели, как затухающие угли, рука-обрубок плетью болталась вдоль тела. И хотя кровь больше не сочилась, выглядела конечность жутко – распухшая и лиловая, словно огромный синяк, а ниже наложенного жгута кожа и вовсе начала багроветь. Из глотки мужчины, как из кипящей кастрюли, вырывались клокочущие звуки.
«У него сильный жар, – понял Рэд. – И наверняка температура под сорок».
Он знал, что Юрий провел бессонную ночь. Бродил, спотыкаясь, взад-вперед по «кинотеатру», стонал и кряхтел, скрипя зубами. Садился в угол, что-то бессвязно бормотал под нос, потом поднимался, и все начиналось заново. Мысленно режиссер поражался его выносливости, со страхом задавая себе вопрос: а как бы он себя вел, оставшись без руки? Без наркоза и элементарных больничных условий?!
– Ну, Рэд? – настаивал Юрий. – Признайся, захотелось ведь молочка!
– Я не ворую у детей, – ответил Рэд.
Юрий рассмеялся дребезжащим смехом:
– Ты воруешь человеческие души!
Тем временем вниз спускался пластиковый контейнер – тара для очередного «взноса» за фильм.
Юрий притих, тупо глядя на пустые пластиковые бутылки. Литровые, всего две штуки, и кроме них, в ведре ничего не было.
– Скоро фильм, – нараспев проговорил он, вытаскивая емкости наружу. – Фильм-фильм-фильм…
Локко отнес подгузник и смесь Жанне, которая к тому времени тоже проснулась. Казалось, за ночь она сбросила еще три-четыре килограмма и выглядела как привидение.
Она безучастно наблюдала, как Рэд аккуратно положил перед ней бутылочку со смесью и чистую простыню с подгузником. На этот раз у Жанны не было даже сил поблагодарить режиссера, и она лишь кивнула. Женщина взяла детское питание, чувствуя теплоту бутылочки, и некоторое время раздумывала, стоит ли будить ребенка для кормежки или дать ему поспать еще несколько минут.
Пленница увидела, как к ней расшатанной походкой приближается Юрий, и лицо ее вытянулось. Обнаженный до пояса, грязный и отвратительно воняющий, сплошь покрытый засохшей кровью и с горящими глазами, он выглядел так, словно сошел с экрана прямо во время показа «Седой ночи». Под мышкой Есина была зажата пластиковая бутылка.
– Время утренних анализов, мадам.
Жанна не шелохнулась.
– Я не смогу, – после паузы ответила она. – Я… могу уснуть и больше не проснуться.
– Так часто бывает, – подтвердил Юрий. – Если ты боишься, я тебе помогу, детка.
– Ты мне не нужен.
– Может быть, – хохотнул тот. – Но мы нужны тому веселому парню с погонялом Ох. Точнее, наши запчасти. У них моя дочь. У тебя минута, чтобы принять решение. Начнешь сомневаться, я все сделаю за тебя, нравится тебе или нет. Определяйся, а то Карпыч проснется. Они снова прислали всего две бутылки. Точнее, колбы. Колбы для анализов, хе-хе…
Жанна открыла рот, но тут же плотно сжала губы. Ее горячечный взгляд, словно сканер, ощупывал воспаленную культю Юрия. Края рассеченной кожи подсохли и разлохматились, как старый пергамент, и ее затошнило.
Нет. Уж лучше снова нацедить кровь, чем отрубить себе что-то. По крайней мере, она умрет тихо и незаметно, а не будет мучиться и грызть губы от полыхающей боли.
В глаза, как назло, бросилась отрезанная стопа, которую Юрий с тех пор не вынимал из кармана. Липкая кожа, собранная в гармошку, приобрела гнилостно-серый оттенок. От ноги исходил тяжелый смрад, словно где-то рядом разлагалась кошка.
– Выкинь ногу. Пожалуйста.
Юрий опустил голову, разглядывая зловонный кусок плоти.
– Тебе мешает?
– Это трупный яд. Моему ребенку и так дышать нечем.
– Не хочу тебя расстраивать, детка. Но твоему ребенку осталось жить от силы дня три. Как и нам. Пока идут сеансы и от нас требуют наполнения чаши… и мы можем туда что-то положить. Так что не забивай себе голову ерундой.
– Тогда просто убирайся отсюда. Меня выворачивает, когда ты рядом.
– Я уйду. Но если через пять минут ты не определишься, я отрублю тебе ногу. Или руку, выбирай.
От спокойного и даже умиротворенного голоса, которым были произнесены эти страшные слова, Жанну сковал ужас. Вместе с ним пришло и отрезвление.
Нужно что-то делать. Лучше потерять еще литр крови, чем конечность.
Пытаясь подавить панику, Жанна принялась разбинтовывать повязку. Ее тонкие, некогда прекрасные и ухоженные пальцы с облупившимся лаком дрожали, из-за чего узелок никак не хотел развязываться.
Неожиданно заиграла музыка, и она вздрогнула.
«Словно колокольный звон, – подумала она обреченно. – Предвестник смерти».
Зато Юрий явно оживился.
– О, снова классика! – воскликнул он. – Потанцуем, детка?
Сделав несколько неуклюжих движений, Есин обратился к Рэду:
– Что это, старик? Ты вроде у нас дока в классической музыке?
Режиссер заворочался на полу, меняя положение.
– Точно не уверен, – промолвил он. – Но очень похоже на «Голубой Дунай» Штрауса.
– Эрудит, – похвалил Юрий. – Хоть сейчас в программу «Что, где, когда»…
Он вплотную приблизился к Локко и несколько секунд разглядывал его с отупелым изумлением, будто увидел режиссера первый раз в жизни. Глаза Юрия то затуманивались сонной пеленой, то в них вспыхивали искры сознания, будто кто-то невидимый крутил и щелкал внутри мужчины какие-то настройки.
– Мне нужна твоя помощь, старик, – вымолвил Юрий. Засунув топор за пояс, он протянул Рэду бутылку. – Я сейчас слегка устал, и у меня руки трясутся.
Локко молча отвинтил крышку.
– Держи крепче, – наставлял Юрий, ослабляя жгут. Эластичные ленты, врезавшиеся в распухшую плоть, неохотно отлипали от кожи. Лицо Юрия перекосилось от боли, но он заставил себя выдавить улыбку:
– Не пролей. Пропустишь хоть каплю моей крови, Рэд, и я раскрою тебе череп. Не обессудь.
– Может, ты заткнешься уже и начнешь сцеживать кровь? – не выдержал Локко.
Хмыкнув, Юрий еще немного ослабил жгут, затем неожиданно с хриплым воплем ударил кулаком по запекшемуся фаршу на срезе своего обрубка. Кровь брызнула из закупоренных артерий, несколько капель попали в лицо Рэда, и тот инстинктивно зажмурился. В следующую секунду глаза режиссера широко раскрылись, и он торопливо подставил бутылку.

Жанна размотала повязку и печально смотрела на свою руку. Она была неестественно белой, как брюхо дохлой рыбины. Вокруг раны расплылся бесформенный синяк желтушного цвета.
Бедная, бедная рука…
«Сковырнуть старую рану? Или пробить дырку в другой руке?» – меланхолично размышляла она.
Подумав, она пришла к выводу, что трогать здоровую конечность не будет.
– Ах, дверь не запирала я, – тихонько пропела она. – Не зажигала свеч… Не знаешь, как, усталая, я не решилась лечь…
Жанна открыла бутылку с водой. Сделала долгий глоток, затем сполоснула приготовленную к «операции» руку. Поискала взглядом половинку бритвы – вон она, завернутая в клочок простыни. Тщательно промыла лезвие, про себя понимая, что все эти меры предосторожности – полная ерунда. Ерунда и глупость. Однако эта рутинная суета по приготовлению к очередному кровопусканию хоть немного отвлекала ее истощенный мозг, перегруженный мыслями одна чудовищней другой от реальности.
– Смотреть, как гаснуть полосы… В закатном мраке хвой. Пьянея звуком голоса, похожего на твой…
Ей всегда нравилась Ахматова. Еще в школьные годы Жанна прониклась ее поэзией и многие вещи знала наизусть. Цитирование вслух стихотворений прославленной поэтессы действовало успокаивающе, как капельница с физраствором…

– Что будет дальше?
Юрий непонимающе взглянул на Рэда:
– О чем ты?
– Завтра все повторится. А у тебя начался некроз тканей. Нельзя постоянно держать наложенный на конечность жгут.
– Без сопливых знаю, – обронил Юрий.
– Еще один литр крови, и ты умрешь. Восполнить ресурсы организма в этом бункере нельзя. Тебе нужна срочная помощь.
– Рано хоронишь меня, старик, – усмехнулся Юрий. Его кровь, черная, словно нефть, непрерывно перетекала в бутылку, которую обеими руками держал Локко. Ноздри мужчин щекотал острый запах меди, густой и пьянящий.
– Я специально доживу до того момента, когда Ох займется тобой, – добавил Юрий.
– Тебе так хочется, чтобы мне сделали больно?
– Это суть человека. Втайне он всегда радуется неудачам других.
– Если ты действительно так думаешь, мне жаль тебя, – со вздохом сказал режиссер.
– Пожалей лучше себя, старый мухомор. И если ты не забыл, все мы здесь из-за тебя!
Юрий покачнулся, вытер влажный лоб здоровой рукой. Его культя дернулась, и Рэд едва успел за этим движением, судорожно ловя в горлышко бутылки багровый кисель.
– Скоро все закончится, Рэд, – шепотом произнес Юрий, его язык начал заплетаться. – И мне очень интересно посмотреть концовку этого спектакля…
– Фил, ты же не дурак, – сказал Рэд, глядя ему прямо в глаза. – Ты же понимаешь, что, если после пятого сеанса ваша чаша не поднимется на уровень статуи, этот псих разрубит на куски твою дочь.
– Не смей даже упоминать мою дочь! – зашипел Юрий. – Кристина будет жива!
Рэд опустил взор, сосредоточившись на бутылке. Она была уже наполовину заполнена.
– Вдруг сейчас Карпыч проснется… его будет грызть чувство вины… и он захочет целиком залезть в ведро? – сказал Юрий. – Даже с учетом диеты в этом «кинотеатре»… килограммов сто он весит. – Видя, что Рэд не настроен для продолжения разговора, он произнес: – Знаешь, старик… Если бы я был уверен, что после моей смерти Кристи отпустят… я бы без раздумий убил себя. Но у меня, мать твою, нет такой уверенности.
Он умолк. Кровь лениво перетекала в бутылку, а из динамиков звучал один из выдающихся вальсов австрийского музыкального гения. До начала фильма оставалось одиннадцать минут.

Дима заплакал, когда у Жанны набралось крови всего четверть бутылки. Она вздрогнула – крик был внезапным и пронзительным, безо всяких предисловий, будто все это время он не спал, а задыхался с кляпом во рту, который только что вытащили.
От неловкого движения руки бутылка перевернулась, упав на пол, и драгоценная алая жидкость стала вытекать наружу. Всхлипнув, Жанна попыталась схватить бутылку, но липкие от крови пальцы скользили по гладкому пластику, и только с третьей попытки она сумела поставить ее вертикально. На стальном полу темнела густая лужица крови, которая успела вытечь.
– Пожалуйста, тише, милый, – дрогнувшим голосом попросила Жанна, но ребенок не умолкал. Из глаз матери заструились слезы.
– …и знать, что все потеряно, – зашептала она. – Что жизнь – проклятый ад! О, я была уверена, что ты придешь назад…
Дима вертелся и извивался, путаясь в простыне, и Жанна прилагала все усилия, чтобы не смотреть на его пунцовое от крика и напряжения личико.
– Я сейчас, малыш, – шептала она бескровными губами. – Еще чуть-чуть…
Боковым зрением она увидела, как к Диме шагнул Рэд, и ее обуял животный страх.
«Сейчас они заберут моего сына и сунут его в ведро…»
– Нет! – взвыла она, и режиссер замер в недоумении.
– Не надо… я сейчас… я сама, – сбивчиво проговорила она. В голове что-то тяжело и гулко стучало, предметы перед глазами размывались, теряя контуры, и Жанна испугалась.
Что, если она ослепнет? Она снова уронит бутылку или просто не поймет, что та заполнилась, и истечет кровью?!

Юрий затягивал жгут, с угрюмым лицом слушая детский плач. Он подумал, что когда-то так кричала маленькая Кристина. Особенно она надрывалась, когда у нее начали прорезаться первые зубки. А теперь она где-то в одной из соседних камер, без одной ноги… ждет и надеется, что он, отец, придет к ней на помощь…
Несчастная культя, из которой он выдавил литр крови, выглядела жалко и беспомощно. Она, кажется, даже как-то усохла и съежилась в размерах, и Юрий почему-то подумал о мясном паштете в оболочке, который уменьшается после каждого завтрака. От среза до самого плеча руку простреливало обжигающей болью, словно конечность запихнули в груду тлеющих углей. Юрий сделал шаг, и его повело в сторону. Он уперся плечом в стену, затем отлип и двинулся к ведру. Пол под ногами ходил ходуном, стены вспучивались и мерцали – «кинотеатр» словно ожил и теперь дразнил его. Потеряв равновесие, Юрий упал. Обрубком руки он задел сиденье стула, и с губ его сорвался отчаянный вопль. Боль была настолько зверской, что перед его глазами поочередно вспыхнули ослепительные круги, мозг пронзил оглушительный звон.
От шума проснулся Алексей. С очумелым видом банкир оглядывался по сторонам, будто этим утром рассчитывал открыть глаза в своей теплой квартире, но вдруг, как оказалось, снова проснулся здесь, в зловонном подвале, среди полуголых безумцев.
Юрий с силой хлестнул себя здоровой рукой по щеке, пытаясь прийти в себя. Затем еще раз. Фыркнул, встряхнулся, как мокрый пес. Нечеловеческим усилием воли он выкарабкивался из трясины небытия в реальность. Наконец взгляд пленника прояснился и сфокусировался на Алексее, который продолжал сонно озираться по сторонам.
– Мне снилось, что мы снова в фильме Рэда, – сообщил банкир, когда Юрий плюхнулся на пол рядом с ним. – И мы снова и снова убиваем эту девку… а она каждый раз поднимается и что-то бормочет своим беззубым ртом…
– Серые тени, Карпыч, – каркающим голосом проговорил Юрий. – Помни о серых тенях… Они повсюду.
– Серые тени?
Юрий кивнул.
– Разве ты забыл, что они рядом?
Алексей покосился на изуродованную руку Юрия. Посиневший гноящийся огрызок, из которого непрерывно капала кровь, вселял в него животный ужас.
– Расскажи нам про бомжей, дружище, – попросил Есин.
Банкиру показалось, что его с силой ударили по затылку.
– То есть?
Юрий подмигнул ему с таинственным видом, будто их связывал общий секрет.
– Мне очень понравилась твоя история… про утилизацию биомусора. И как ты… восстанавливал свое душевное равновесие после каждой акции.
Алексей был одновременно растерян и напуган. Чего это Юрию вздумалось возвращаться к этой теме?!
– Зачем тебе это?
– Как-то мне на глаза попалась одна статья, – вспомнил Юрий. – Про группу молодежи, которая убивала бомжей на свалках. Среди них даже одна девчонка была… Смелые ребята. Они себя врачами называли. Мол, санитары города… очищают столицу от грязи. Но в конце концов ребята нарвались на хороший отпор… Всю банду перебили, а девка оказалась в психушке…
– Я тоже об этом слышал.
Юрий тяжело дышал, его грудь вздымалась и опадала, будто кто-то внутри мужчины раздувал кузнечные меха.
– Ты фоткал их? Мертвых бродяг. Ну, Карпыч, признавайся.
Алексей покраснел. У него был такой вид, словно кто-то застал его за постыдным делом.
– Ты что-то знаешь об этом? – промямлил он, и побелевшие губы Юрия изогнулись в оскале:
– Я просто хорошо знаю таких, как ты.
Балашов глубоко вздохнул. Он был похож на большую сломанную куклу, которую небрежно повесили на гвоздь.
– Да. У меня два диска с фотографиями. Еще я ролики записывал, как они… в общем… ну ты понял.
Юрий закудахтал от смеха и хлопнул по плечу банкира своей здоровой рукой:
– Конечно, понял. Все-таки тогда на съемках в тебя… вселилась серая тень. Я знал это. Еще тогда.
– Серая тень, – послушно повторил Алексей.
– Да, серая тень… Мы с тобой отравлены, Карпыч, – убежденно сказал Юрий. – Фильм Рэда ядовит. Он… будто облако от взрыва химического боеприпаса. Только «Седая ночь» действует очень и очень медленно. Мы все отравлены его фильмом. Мы заболели, и болезнь эта неизлечима.
Жанна наконец закончила цедить кровь и, наскоро закрепив жгут, схватила орущего ребенка и осыпала его поцелуями.
– Музыка, – внезапно сказал Алексей и сделал вялый жест в воздухе.
– Ага, – подтвердил Юрий. – Классика, черт возьми. «Синий Дунай», верно, Рэд?
Режиссер ничего не ответил. Некоторое время он с болью смотрел на Жанну, которая пыталась успокоить сына, затем подхватил ее бутылку с кровью – выкуп за билет – и понес ее к ведру.
Заметив это, Алексей выпучил глаза. Потом он медленно повернулся в сторону экрана.
– Девять пятьдесят четыре, – выдавил он. – До начала сеанса… шесть минут.
Юрий проследил за его ошеломленным взглядом.
– Уже не шесть, а пять, – поправил он. – Мы с деткой за кино заплатили. А вот ты – нет. Халявщик.
Алексей торопливо поднялся, его губы мелко тряслись.
– Что тебе отрубить, Карпыч? – деловито спросил Юрий. – Решай быстрее, а то я могу выключиться. Перед глазами все плывет.
– Ты меня специально отвлекал этой трепотней про бомжей! – взвыл Балашов. – Чтобы я забыл о сеансе!
– Брось, дружище. Мне и в самом деле было интересно услышать подробности… твоего тайного увлечения.
Наградив Юрия ненавистным взглядом, банкир засеменил к пластиковому ведру.
– Где… еще одна бутылка?!
– Их было всего две, – ответил Рэд. – И обе они полные.
Алексей гневно уставился на Юрия:
– Ты… ты должен был разбудить меня!
Юрий издал каркающий звук, который, очевидно, означал смех.
– В самом деле, толстяк? Может, покажешь расписку, где я клялся тебе в вечной любви?
Алексей выругался, стиснув в бессилии кулаки. Время стремительно уходило, а он все не мог принять решение. Пожалуй, самое важное в своей жизни.
– Знаешь, что я должен был сделать? Убить тебя… – неожиданно сказал Юрий. На этот раз он не ухмылялся, лицо было мрачным и решительным. – В тот день, когда ты познакомил меня с этим дьяволом Рэдом.
– Нет, – забормотал Алексей. – Нет, не хочу… – Спотыкаясь, он зачем-то заковылял к стеклу, стукнул по нему ногой, затем развернулся.
– Еще две минуты, дружище, – напомнил Юрий. – Я еще успею отрубить тебе ногу. Или отпилить половину задницы. А Рэд попытается тебя перевязать. Правда, старик?
– Неправда, – с хмурым видом отозвался Локко.
– Пошли на хер! – проревел Алексей. – Заткнитесь все! – Он вновь повернулся к экрану. – Я хочу, чтобы все закончилось! Где моя мать? Я хочу видеть ее! – заорал он и стал молотить кулаками по стеклу.
Картинка с весами на мониторе оставалась неизменной.
– Вы не имеете права, – всхлипнул банкир, когда силы его иссякли. – Вас посадят… в тюрьму, на долгие годы… думаете, то, что вы делаете со мной, сойдет вам с рук? Вы…
Музыка прервалась, и весы на экране исчезли.
– Привет, Карпыч, – раздался бодрый голос Оха. – Время вышло, а в ведре плата только за два билета. Непорядок.
– Я… я не хочу, – Алесей начал задыхаться. – То есть я не могу… мама…
– Успокойся, – мягко остановил его Ох. – Я тебя прекрасно понимаю. Не так-то просто принять решение, когда нужно расстаться с частью самого себя. Будь то кровь или стопа. Поэтому я хочу дать тебе шанс.
– Шанс? – с глупым видом переспросил Балашов.
– Именно. Трахни Рэда.
Алексей остолбенело таращился на черный экран, по которому невозмутимо плыла красная линия.
– То есть? – жалобно протянул он, и Ох захихикал:
– Ты что, дурак? Не знаешь, как трахают мужиков? Загони свой красный кадиллак в раздолбанный гараж Рэда. А то, гляжу, он совсем заскучал. Только имей в виду, Карпыч: там, в кино, ты вел себя более чем естественно. И того же самого я требую от тебя здесь. Ты должен трахнуть Рэда по всем правилам – у тебя должна быть естественная эрекция, стояк и оргазм. Твой член должен выстрелить зарядом спермы, как крейсер мощным выстрелом из пушки. Все как полагается. Вся остальная возня будет считаться имитацией. Если все получится, я положу на вашу чашу пару кирпичей лично от тебя, Карпыч. Кстати, это будет примерно шесть килограммов. Уверен, это нормальная цена за секс со звездным режиссером.
Алексей, покачнувшись, издал икающий звук.
– Я даю тебе двадцать минут на это дело, – предупредил Ох. – Если провалишь его, сам знаешь, что будет. Ну а всем остальным зрителям, которые заплатили за билет, я приношу свои извинения за задержку фильма. Будем считать это форс-мажором. Сеанс «Седой ночи» сдвигается на двадцать – двадцать пять минут.
Как только Ох закончил говорить, из динамиков зазвучала новая мелодия.
Пожилой режиссер замер в углу, ошарашенно глядя на банкира.
Паузу нарушил надтреснутый смех Юрия.
– Это еще нормальные условия, Карпыч, – отсмеявшись, сказал он. – Куда веселее было бы, если потребовали бы, чтобы Рэд тебя трахнул. Вот была бы потеха!
Локко поймал жгучий взгляд Балашова и покачал головой:
– Даже не думай, поросячий хряк. Только дотронься до меня, и я вырву тебе кадык.
Алексей посмотрел на топор, который его однорукий приятель положил рядом с собой.
– Решай, Карпыч, – поторопил Балашова Юрий. – Я понимаю, что эта высушенная вобла не похожа на секс-модель. Но тебе придется поднатужиться. Ведь как-то делают это татуированные парни, сидящие в зонах. Кстати, знакомая музыка играет. И это явно не Штраус с Бетховеном.
– Это Селин Дион, – тихим голосом подсказала Жанна. – Трек из «Титаника»…
Юрий снова захрюкал.
– Осталось зажечь благовонные свечи и рассыпать лепестки роз. Давай, толстяк. Насади его на свой кол! А ты, Рэд, расчехляй свою задницу.
– Мне нужна твоя помощь, – помедлив, сказал Алексей. – Я могу не справиться один. Поможешь?
Юрий устало закатил глаза:
– Ты хочешь, чтобы я вместо тебя трахнул Рэда? Хе-хе, по доверенности? Как ты у себя в банке проворачиваешь всякие мутные схемы?
– Просто подержи старого ублюдка.
Теперь режиссер затравленно смотрел на Юрия. И хотя тот не имел руки и после кровопускания был на грани обморока, он все еще представлял серьезную опасность.
«Если они будут заодно, у меня никаких шансов выкрутиться», – в смятении подумал Рэд.
– А знаешь, почему бы и нет, – подумав, сказал Юрий и начал подниматься. Кровь все еще капала из стянутых жгутом вен, его колени дрожали, лицо блестело от пота, но лицо пленника было преисполнено злой решимости. – Только делаю я это не ради тебя, толстяк. Меня тянет блевать от вас обоих. Но… сейчас я на стороне Карпыча. Хотя бы потому, что ты, Рэд, втянул нас тогда в свой гадюшный фильм, втянул как в трясину. А еще… Я за Карпыча хотя бы потому, что… пока мы от себя ломти нарезаем и кровь сцеживаем, ты прохлаждаешься в уголочке и пытаешься давать ценные советы.
Подхватив топор, он вразвалку двинулся к Рэду. С другой стороны к режиссеру приближался Алексей. Расстояние между ними сокращалось, а Селин Дион с пылкой страстью продолжала тянуть:
«Near, far, wherever you are… I believe that the heart does go on…»
Рэд вжался своей костлявой спиной в угол, в панике осознавая, что бежать некуда.
– Я могу облегчить тебе задачу, Карпыч, – обратился к Балашову Юрий, помахивая в воздухе топором. – Один удар по башке старому козлу – и все готово.
Банкир истерично хихикнул, вытирая потное лицо рукой.
– Не надо его убивать, – сказал он. – Ох накажет нас. Он хочет оставить его на закуску.
– Парни, не надо, – пробормотал Рэд. – Ничего не выйдет. Этот психопат за стеклом просто издевается над нами всеми, разве вы не понимаете?!
– Снимай штаны, старик, – велел Юрий. – Эх, жаль, смазки нет… Рэд, ты, случайно, с собой вазелин не носишь?
Алексей придвинулся еще ближе, и режиссер не выдержал. Глухо вскрикнув, он вдруг с силой пихнул банкира в грудь и, когда тот отшатнулся, метнулся вперед. Ему удалось сделать всего два шага, как на его плечо обрушился обух топора. Сухопарое тело Рэда надломилось, как мертвое дерево, и он со стоном распластался на полу. При падении он перевернул ведро с нечистотами, которое до сих пор не подняли наверх, и мутная жижа хлынула наружу, растекаясь зловонным озером.
Рэд попытался отползти в сторону, но на его спину опустилась нога Юрия, придавливая режиссера к полу.
– Тебе ведь жалко маму Карпыча? – услышал он жаркий голос. – Если ты не отдашься Карпычу, его маме сделают больно. Что тебе стоит, Рэд?
Голос Юрия скрипел, словно песок на зубах, сводя Локко с ума, и он, не выдержав, вскрикнул.
– Расслабься, Рэд, – продолжал бубнить Юрий. – Это ведь не какой-то накачанный ниггер-гамадрил, а всего лишь Карпыч, наш старый братан и кореш. Давай, не жмись. Дай прочистить твой дымоход. Вставай на колени, лежа ведь неудобно.
Видя, что Рэд даже не пошевелился, он ткнул обухом топора ему в затылок. Шмыгнув носом, Локко принялся медленно подтягивать ноги, вставая на четвереньки.
– Снимай штаны, – услышал он, как в густом тумане, голос Юрия.
«Меня отымеют как гребаного гомосека», – в ужасе подумал Рэд, онемевшими пальцами расстегивая брюки. Но разве у него оставался какой-то шанс спастись? Его или отымеют или убьют, а потом все равно отымеют. Что ему, в общем-то, уже будет безразлично.
– Карпыч, чего сопли жуешь? Ждешь сигнала? Ты не в порнухе снимаешься, осел! – рявкнул Юрий. – Шевели булками!
Обрюзгшее испуганное лицо Алексея посерело, как старая заляпанная скатерть, которую все собираются выбросить, да руки не доходят.
– Я… никогда не делал этого, – с трудом выговорил он. Его брюки приспустились, стали видны прелые, давно не стиранные трусы.
– Все когда-то бывает в первый раз, – вздохнул Юрий.
– Нет… не смогу.
– Придется. Включи фантазию, толстяк. Представь себе, что это клевая телка. Например, Шарон Стоун в молодости. Или Памела Андерсон. Тебе кто из них больше нравится?
Балашов угрюмо молчал. Он с отвращением смотрел на обвислые бледные ягодицы Рэда, сплошь покрытые родинками и коричневыми бляшками.
– Что-то здесь душно… – пожаловался Юрий, качнувшись в сторону. Он несколько раз глубоко вздохнул и сказал: – Давай уже, Карпыч, начинай!
Прикрыв веки, Локко мысленно молил всех святых, чтобы двадцать минут, отведенные Охом на это позорное и унизительное действие, прошли как можно скорее. Слушая музыку, он прикинул, что общеизвестный хит Селин Дион уже двинулся по второму кругу. Значит, минут шесть уже прошло.
– Может быть, я тоже присоединюсь, Рэд? – неожиданно заявил Юрий. – Вдруг Карпыч от групповухи возбудится…
Он закряхтел, пытаясь одной рукой расстегнуть джинсы, и перед глазами Рэда замаячила отрезанная ступня, торчащая из кармана Юрия. Прилипший к джинсам кусок тухлятины вызвал у Локко рвотный рефлекс. Спустя секунду перед его вытаращенными глазами уже болтался пенис, и нервы режиссера не выдержали. Он рванулся вперед, пытаясь укусить член, и Есин едва успел дернуться в сторону, как челюсти режиссера лязгнули буквально в паре миллиметров от его детородного органа.
– Вот сучонок…
Рэд, подняв голову, увидел летящий в лицо кулак. Он едва успел зажмуриться, как получил удар в физиономию. Режиссеру показалось, что его голова разорвалась на миллион осколков, шрапнелью разлетевшихся по «кинотеатру». Потеряв сознание, он распростерся на загаженном полу.
– Ну вот, – заметил Юрий, вытирая костяшки пальцев о джинсы. – Сам напросился. Теперь все проще, Карпыч. Давай, осталось двенадцать минут.
Есин отошел назад, ноги его подогнулись, и он грузно осел вниз.
– Мне что-то хреново, толстяк. Дальше давай сам. Почву для решения твоей проблемы я подготовил.
Алексей нерешительно топтался, поглядывая на бесчувственное тело Рэда. Со спущенными до колен брюками и безвольно висящим пенисом он выглядел комично и жалко одновременно.
– Я даже отвернусь, если ты стесняешься, – пообещал Юрий. Говорить ему становилось все труднее, словно перед каждым словом ему приходилось поднимать гирю. – Вспомни, как ты это делал в кино Рэда. Когда я снимал скальп с той девки. Ты кончил меньше чем через минуту…
– Хватит об этом! – взвизгнул Алексей. Бессвязно шевеля губами, он затеребил рукой член.
Культовая песня Селин Дион закончилась и тут же зазвучала снова.
– Я ненавижу «Титаник», – сказала Жанна, пустым взглядом глядя на экран. – И Ди Каприо тоже ненавижу. Я вообще… ненавижу кино.
Ей никто не ответил. Рэд с распухшей от удара челюстью все еще был в отключке. Юрий то проваливался в беспамятство, то приходил в себя, хрипло дыша и часто моргая. Алексей, ссутулившись, безуспешно пытался оживить свой детородный орган, но тот упорно отказывался стоять. Из глаз банкира струились слезы, толстые губы беспомощно дрожали.
– Я так не могу, – прошептал он, глотая слезы. – Не могу…
Алексей осекся, застыв на несколько секунд в полной неподвижности. Затем размеренными движениями натянул трусы и брюки, застегнул ширинку и отошел в сторону. Пнул пустое ведро, которое при падении опрокинул Рэд.
– Тебя вообще что-то возбуждает? – спросил Юрий.
Балашов обернулся, дрожа, словно побитая собака. Его глаза были покрасневшими и мокрыми.
– Возбуждает, – эхом отозвался он. – Трусики. Женские, уже ношенные.
– Во как… – Юрий цокнул языком. – Сколько тайн уже открылось здесь…
– Я покупаю их в интернете, – словно оправдываясь, пояснил Алексей. – Потом брызгаю самыми дешевыми духами, а уж потом…
– …а потом у тебя встает, и ты полируешь свой нефритовый жезл, – закончил Юрий вместо банкира.
Алексей молчал.
Замолкла и Селин Дион.
– Иногда я пересматриваю диски… те, что я снимал… – робко дополнил Алексей. – Но трусики лучше. У меня уже штук триста в гараже.
– Ты крутой парень, – Юрий вытянул вперед здоровую руку, подняв вверх большой палец. – Может, попросишь нашу даму одолжить тебе трусы?
– Знаешь, насчет тайн. Раз уж быть откровенным до конца… У меня действительно было пару раз… с мамой, – произнес Алексей, не глядя Есину в глаза. – Когда меня отшивали девчонки, она меня успокаивала. Однажды мы с ней выпили вина больше, чем полагалось. А проснулся я с ней в кровати… Поэтому не такая уж она и суперская, моя мама. – Алексей горестно вздохнул и отрывистым движением поправил сальные волосы. – Потому что мать, которая спит с собственным сыном, не может быть суперской.
– Ты просто пытаешься найти оправдание своей трусости. И малодушию, – с омерзением сказала Жанна.
– Это все дерьмо, – Алексей смотрел прямо перед собой. – Полнейшее дерьмо.
Динамики издали сухой шорох, сквозь который пробился жизнерадостный голос Оха:
– Итак, второй сеанс «Седой ночи» начнется вот-вот. Но перед фильмом мы покажем вам небольшой демонстрационный ролик. Наподобие «Фитиля» в советское время. Карпыч?
Алексей поднял голову.
– Не переживай, – сказал Ох. – Она не мертвая. Она просто под наркозом. Садись и смотри.
Алексей покорно сел на один из уцелевших стульев. Черты его лица разгладились, взгляд был спокойным.
На экране вспыхнуло новое изображение. Тускло мерцающий прозекторский стол, на котором, словно лягушка, была распластана мать Алексея. Руки и ноги пожилой женщины были крепко закреплены кожаными ремнями. На ней была точно такая же голубая пижама, как и на дочери Юрия. Послышался пронзительный металлический визг, и в кадре появился Эх в своем неизменном засаленном комбинезоне и маске-улыбке. В руках здоровяка была увесистая бензопила с яростно жужжащим полотном.
Эх шагнул вперед, и Жанна отвернулась. Юрий прикрыл глаза. Лишь Алексей молча и неотрывно смотрел, как громадный мужчина отпиливает бензопилой руку его матери.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие тринадцатое

Фил придирчиво разглядывал срезанный скальп. Кожа, заживо содранная с головы Ольги, была еще теплая и влажная. Парень скривил губы – волосы изменились. Еще час назад они имели насыщенный каштановый цвет, и их было приятно перебирать руками, ощущая мягкую и приятную шелковистость. Сейчас же перед ним была измочаленная серая пакля, будто бы тронутая морозным инеем.
– Она седела прямо на глазах, Карпыч, – сказал Фил. – Можешь такое вообразить? Я вспарываю кожу, а волосы становятся белыми. Прямо как в сказке.
– Она еще дышит, Фил, – сообщил Карпыч, пощупав пульс на шее женщины. – Во выносливая, да?
– Бывает и такое, – неопределенно ответил Фил. Он подошел к обшарпанному зеркалу, которое висело в прихожей, и нацепил скальп на голову. Белесые пряди повисли вокруг головы, на лбу начала собираться кровь.
– Нет. Такие волосы мне не нравятся, – решительно заявил Фил. Рывком сорвав «парик», он скомкал волосы и швырнул их в угол. – Давай, пора собираться.
Из комнаты вышел Карпыч, на нем были джинсы, но торс оставался обнаженным.
– Щас, сполоснусь, и можно ехать.
Пока он, фыркая и крякая, умывался на кухне, Фил сел на корточки перед Ольгой. Глаза женщины были широко открыты, на губах запеклась корочка крови, грудь была неподвижна. Она больше не дышала.
– Спаси твою душу, детка, – тихо сказал Фил, погладив ее прохладную щеку. – И спасибо за веселый вечер.
– Так что, братуха, – услышал он за спиной голос Карпыча. – Сегодня ночью мы спасли мир?
Фил выпрямился и глянул вокруг. Все разбито и перевернуто вверх дном, ноздри щипал и будоражил запах крови, которая, казалось, была везде – на полу, на кровати и занавесках, на стенах и шифоньере, и даже изжелта-серый потолок был забрызган подсыхающими красными точками. В доме словно поработала гигантская мясорубка, перемолов хозяев в дымящийся фарш.
– Мы спасли? – повторил свой вопрос Карпыч.
– Да, – кивнул Фил и серьезно посмотрел на приятеля: – Мы спасли мир. Наверное, наши имена даже впишут в историю. Но это произойдет не сразу.
Карпыч недоверчиво взглянул на остывающий труп Ольги и почесал плечо.
– Странные у тебя колеса, Фил, – заметил он. – Как принял – чихать начал, а когда отходняк наступил – все зудит. Еще шея чешется.
– Колеса тут ни при чем, – сердито ответил Фил. – Ты просто грязный.
– Я только что помылся, – попытался оправдаться тот, но Фил уже схватил магнитофон.
– Проверь свои вещи, не возвращаться же сюда.
Карпыч поднял с пола крестик, который еще несколько часов назад сорвал с него Фил.
– Говоришь, спасли мир? – Голос у него был тусклым и бесцветным. – А мне кажется, что мы убили беременную девку. И сварили суп из ее ребенка. А еще на дороге сбили бабку.
Фил мягко, по-кошачьи шагнул к приятелю:
– Может, и убили. А может, и спасли мир. Тут как в старой шутке – стакан наполовину пуст или наполовину полон! Но все становится неважно, когда в стакане моча! Понял меня, Карпушечка?! И если ты, тупица бесхребетная, кому-то расскажешь о том, что здесь произошло, следующее блюдо я приготовлю из тебя!
Карпыч поежился, отводя взгляд. Его всегда пугала скорость, с которой заводился Фил, – буквально с пол-оборота, одно неосторожно брошенное слово, и он взрывался, как граната.
– Собака все лает и лает, – с тревогой сказал он. – Уже давно утро, кто-то может заинтересоваться…
– Отнеси ей что-нибудь пожрать, – приказал Фил, остывая. – Вон, на кухне полно мяса. Еще от ужина осталось.
Покрутив головой, Карпыч подобрал с пола какой-то потертый пакет и отправился складывать в него останки ребенка. После этого парень вышел на крыльцо.
– А я пока займусь делом, – вслух сказал Фил. – Чтобы никаких следов и зацепок не осталось.
И он двинулся на кухню – на одной из полок он видел бутылку со скипидаром. Пора дом сжечь.

* * *

Алексей был единственным из пленников, который провел весь сеанс перед пуленепробиваемым стеклом. На протяжении всего фильма он сидел на стуле, не меняя позы и вперив остекленевший взгляд в экран.
Рэд, оглушенный ударом Юрия, все еще был без сознания. Он продолжал лежать в луже нечистот, словно пьяный забулдыга.
Жанна какое-то время держалась, но вскоре также провалилась в беспамятство. В какой-то момент проснулся ребенок. Не найдя материнской груди, он жалобно захныкал, но ни Юрий, ни Алексей даже не взглянули в его сторону.
Когда фильм закончился, вместо привычных весов на экране внезапно появилась дочь Юрия.
– Жест доброй воли, Фил, – объяснил Ох. – У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы полюбоваться своей дочкой.
Юрий, чье затуманенное сознание к этому времени плавно дрейфовало в сторону глубочайшей отключки, встрепенулся. Собрав последние силы, он стиснул зубы, не давая вырваться наружу стону, затем с огромным трудом поднялся.
– Я хочу… поговорить с ней.
– Это бессмысленно, Фил, – сказал Ох. – Кристина тебя не слышит, я показываю запись. Просто смотри.
И Юрий, затаив дыхание, стал смотреть. Пошли пятнадцать драгоценных секунд, самых дорогих в его жизни. Кристина, все так же облаченная в голубую пижаму, сидела в инвалидной коляске, читая какую-то потрепанную книгу. Ее роскошные густые рыжие волосы цвета расплавленной меди струились по плечам. При этом девушка не выглядела ни напуганной, ни даже подавленной.
Когда время истекло, картинка исчезла, и на мониторе вновь появились огромные весы.
– Что ты дал ей читать, психопат? – проскрипел Юрий. – Книжки Таро? Это дерьмо, которое ты заставлял его жрать вместе с его же кровью?
– Ты слишком плохого мнения обо мне, – обиделся Ох. – Твоя дочь хорошо себя вела, и я дал ей «Анну Каренину». Лично мне очень нравится это произведение… Вообще люблю классику.
– Я не хочу, чтобы ты держал ее в одной комнате с этим чокнутым писателем.
– Не волнуйся, они содержатся раздельно. У Таро сейчас небольшие проблемы. Он и так был шизанутым, а когда стал питаться собственной книгой, и вовсе растерял все свои гайки из башки. Может быть, на это повлияла его собственная нога, которую он вчера съел на ужин. Показать, как он это делал?
Желающих посмотреть на это не нашлось.
Алексей со вздохом встал со стула. После слов невидимого палача о ноге писателя по его телу словно пробежал разряд тока, и перед глазами запульсировал жуткий кадр, который он будет помнить до самой смерти – сумасшедший гигант в маске отпиливает его маме правую руку. Он сделал это с такой легкостью, словно разрезал небольшое деревце. Как только отсеченная по локоть рука отделилась от тела, страшная короткометражка оборвалась, после чего начался фильм. И целый час Алексей со смиренным видом таращился в экран. Его помутневшие глаза созерцали «Седую ночь», а мозг вновь и вновь прокручивал безумную сцену с матерью.
Он ненавидел себя за трусость. Ненавидел за то, что жутко боится боли. Он ненавидел этого гребаного психа по кличке Ох, его брата в грязном комбинезоне, который отпилил маме руку. Ненавидел этот чертов подвал из стальных пластин, Жанну и Юрия, в особенности этого ублюдка Рэда, из-за которого все, собственно, и началось. Он ненавидел даже этого несчастного ребенка, который вот уже десять или пятнадцать минут вопил как резаный…
Если бы сейчас у Балашова был заряженный пистолет, он, не задумываясь, пустил бы себе пулю в лоб. Внутренний голос вкрадчиво напомнил, что у него есть отличное средство – половинка бритвы, которая очень хорошо рассекает вены и артерии. Но в том-то все и дело, что резать вены – страшно. Страшно, долго и, что немаловажно, больно. Пуля, бесспорно, имеет все преимущества, но пистолета у Алексея нет. А поэтому и рассуждать о самоубийстве больше не имеет смысла.
В углу заворочался Рэд. Глухо застонав, он сел, с заторможенным видом оглядываясь по сторонам.
Заметив его, Юрий понимающе кивнул:
– Будь спокоен, старикан. Тебя не тронули.
Режиссер убрал с лица слипшиеся волосы. Поморщился от запаха, который исходил от его рубашки.
– Душ из дерьма, – пояснил Юрий. – Ты опрокинул ведро и прыгнул в лужу. Сам виноват, неуклюжий старикан.
– Мерзавцы, – сплюнул Рэд. Он бросил взгляд на плачущего ребенка и спросил: – Что с Жанной? Она… умерла?
– А черт его знает. Может, и умерла, – беззаботно произнес Юрий. – Она ничего не жрала столько времени. И сцедила с себя два литра крови. Некоторые от этого могут склеить ласты.
Тяжело переставляя ноги, Рэд проковылял к женщине.
– Она дышит, – сообщил он, и в его голосе чувствовалось явное облегчение.
Немного помедлив, он сел на пол и осторожно взял на руки орущего ребенка.
– Не трогал бы ты его, старик, – заметил Юрий. – Пусть все идет своим чередом.
– Это не значит, что нужно быть скотом. Мальчишке всего пару дней от роду.
– Нужно отдать этого засранца, – заговорил Алексей. – Сунуть его в ведро и пусть забирают.
– Заткнись, – в голосе Рэда сквозило отвращение. Он повернулся к Юрию: – Судя по тому, что этот толстяк весь целый, за просмотр кино заплатила его мать?
Юрий в знак согласия кивнул.
– Теперь его мамаша сможет экономить на маникюре, – добавил он. – И она стала меньше весить. Килограмма на три точно.
Алексей смахнул выступившую слезу:
– Это подло, так говорить.
Ему никто не ответил, и банкир перевел влажный взор на экран.
– Отпустите меня, пожалуйста, – прогнусавил он. – Хватит уже… Я напишу признание в полицию. Расскажу, как все было. Будет огласка, общественный резонанс. Обещаю, что про наше преступление все узнают. Мы… мы будем наказаны!..
– Гляжу, Карпыча совесть начала мучить? – спросил Ох. – Мне придется разочаровать тебя, парень. И не потому, что я зверь какой-то. Объективность такова, что твое признание – даже если тебя поддержат твои товарищи, включая Рэда, ничего не изменит.
– Почему?! – с болью в голосе выкрикнул Алексей.
– За совершенные вами преступления истекли все сроки давности. Дело, может, и возбудят, но толку от этого не будет. Тем более что тело Ирины Воробьевой тоже вряд ли найдут – не сносить же из-за его поисков новостройки?! Даже если что-то начнется, ты втихаря отстегнешь кому-то нужную сумму, вас отпустят, и этим же вечером ты, Карпыч, устроишь по этому случаю банкет. Конечно, дети Ирины хотели бы, чтобы это был яркий показательный процесс… с наказанием всех причастных. Но увы и ах.
– Она твоя мать? Ты так и не ответил, – сказал Рэд. Ребенок в его руках крутился и вырывался, даже не думая успокаиваться, и режиссер положил его на место, рядом с Жанной.
Какое-то время Ох молчал, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор. Зашевелилась Жанна. Она очнулась, открыла глаза и потянулась к сыну. Как только пальцы матери коснулись младенца, он сердито сверкнул глазенками и мгновенно утих.
– У Ирины было трое детей, – начал Ох. – Аня, Андрей и Рома, самый старший. Три, шесть и восемь лет. В тот вечер они были втроем – мать и двое детей, Андрей в это время проходил лечение в больнице. Он родился слегка двинутым и лечился иной раз в стационаре. Жанна приехала, когда она хлопотала на кухне. Видимо, предложение подруги было очень заманчивое, поскольку Ирина тут же собралась и уехала, даже толком не попрощавшись с детьми. И Рома остался с сестрой. Он с трудом понимал, кому и зачем поздно вечером понадобилась их беременная мама, но раз она уехала, значит, причины были весомые.
Восьмилетнему мальчишке пришлось стать взрослым мужчиной, и он очень старался быть им. Первые два часа ему как-то удавалось отвлечь Аню, хотя она постоянно спрашивала, куда запропастилась мама. Вскоре они проголодались. На кухне остывал недоваренный суп, и ребята немного поели. Они легли спать под утро, так и не дождавшись мамы…
Рэд, сцепив перед собой костлявые пальцы, мрачно смотрел перед собой в одну точку. Ох продолжал:
– Мама не пришла ни утром, ни днем. Аня начала плакать, и Рома, как мог, утешал сестренку. Она не отходила от окна, с надеждой ожидая маму. Но ее не было. Рома где-то нашел старую детскую книжку – «Ох и Ах идут в поход». Ане она очень нравилась, как и мультфильм. Тоненькая, потертая книжка советских времен с незамысловатыми картинками… Рома читал ее несколько раз в день, и иногда ему удавалось отвлечь Аню. На третий день они оба знали эту историю про двух друзей наизусть… «Только то, что важно, нужно, Ах берет с собой в поход. Ох же стонет очень нудно – целый дом в рюкзак сует…»
Ане очень нравился Ах, и она предложила называть друг друга, как в сказке: Ах – это она, а Рома будет Охом…
Мамы все не было и не было. Телефон в доме отсутствовал – они жили в деревне, а мобильников в то время почти никто не имел. Дверь была закрыта – перед уходом мама заперла ее и взяла ключи с собой. Детей никто не искал. Аня только собиралась пойти в садик, а у Ромы были весенние каникулы. Дети были как в тюрьме.
На четвертый день закончился суп. На пятый дети съели остатки того, что нашли в холодильнике. На шестой день они нашли пачку макарон и сгрызли ее. Вы спросите, почему они не сварили их? Потому что плита в доме работала от газового баллона, который к тому времени уже был почти пустой. Еда закончилась, но ребята нашли несколько луковиц и съели их. На седьмой день в доме выбило пробки и погас свет. Дети остались в темноте. Дрожа от холода, они сидели на кровати, накрывшись старым пледом. Рома шепотом в сотый раз пересказывал Ане сказку «Ох и Ах». «Аху весело идти, Ох заохал в полпути… Ох совсем устал в походе, песня Оху не нужна… Ох на первом переходе в речку бухнулся с бревна…»
Они терпеливо ждали маму. Испуганные и голодные, они ждали и верили, что мама вернется. Но она так и не пришла. Откуда детям было знать, что, пока они ждали маму, ее распиливали на части в заброшенной избушке? Они начинали думать, что мама их бросила, а тем временем ее пытали и медленно убивали ради гениального фильма Рэда Локко…
После этих слов режиссер с силой стиснул кулаки, чувствуя, что ногти вот-вот прорвут кожу.
– Лишь на восьмой день Рома решил больше не ждать. «И друзья проснулись сразу, мигом, будто по приказу. И опять собрались в путь – на прекрасный мир взглянуть…» С помощью табуретки он разбил окно, и они с сестрой вылезли наружу. Шел дождь. Пока они шли по разбитой дороге, Ане стало плохо, и она упала без чувств прямо в слякоть. Их нашел какой-то мужчина с собакой. Ребят отвезли в милицию, потом в больницу. И все это время они ждали маму. Они ждали ее даже тогда, когда их отправили в интернат. Позже из больницы выписали их брата Андрея, и они втроем продолжали ждать маму…
На этот раз Ох замолчал надолго.
Алексей нервно разминал пальцы, хрустя суставами.
– Что… с ними стало? – приглушенным голосом спросила Жанна.
– Они выросли. Рома хорошо учился, и ему даже удалось поступить в МАДИ. Аня тоже прилежно училась. Но полученная в детстве психологическая травма из-за того случая имела продолжение. После пятнадцати у девочки началась череда депрессий. Однажды она просто ушла из дома. Ее нашли через месяц в подмосковном лесу, повешенной. Бродячая собака грызла ей ноги.
Перед глазами Жанны все поплыло – она вспомнила гротескные кадры с мультяшной девочкой, болтающейся в петле.
– У Андрея часто бывали обострения, и его изредка помещали в больницу. В конце концов ему подобрали нужные препараты, которые позволяют ему не ложиться в стационар. Так что теперь оба брата живут вместе. Андрей очень добросовестный и помогает мне во всем.
Балашов подался вперед.
– Андрей, – с усилием повторил он. – Это Эх? Тот… детина в маске?
– Именно. Ох, Ах и Эх, – с грустью вымолвил Ох. – Вот такая наша семья. К слову, нам очень помог дядя, брат мамы. Он врач, и однажды его арестовали. На операции случайно умерла родственница какой-то важной шишки, и тот приложил все силы, чтобы упечь дядю за решетку. Когда все случилось с мамой, он отбывал срок. А когда он вышел на свободу, стал нам помогать в меру своих возможностей…
– Значит, Роман – это ты? – хрипло спросил Юрий. – Самый старший из детей Ирины?
– Хорошо соображаешь.
– Откуда тебе все известно? – бледнея, спросил Рэд. – Все, что происходило в той развалюхе двадцать пять лет назад, – тайна за семью печатями! Те, кто знал об этом, – здесь. Было еще два свидетеля, но их нет в живых!
– Элементарно, Ватсон, – с усмешкой сказал Ох. – Перед тем как моя мать села в машину, я видел в окно Жанну. Раньше она была у нас дома, и я запомнил ее. Когда из тюрьмы вышел дядя, я все рассказал ему. Он подключил свои связи. Выяснилось, что Жанна снялась в кино Рэда, которое к тому времени уже вовсю гуляло по Всемирной паутине. Мы посмотрели этот «шедевр», и я узнал тело мамы. Узнал ее и дядя. Мы смотрели и плакали. Все остальное было делом техники.
Рэд издал глубокий вздох.
– Чуть позже мы вышли на Таро, этого так называемого писателя и самовлюбленного козла. Ведь его произведение, которое он сейчас ест, давясь и глотая, один в один повторяет ваш фильм. Мы с Эхом надавили на этого графомана, и тот раскололся. Таро сказал, что хорошо знаком с Рэдом. Однажды они вместе накурились какой-то дури, и Локко признался ему, как на самом деле снимался фильм. Се ля ви. Но это, в общем-то, было уже неважно. К тому времени у нас уже не было сомнений, что вы убили нашу мать, а также ее неродившегося ребенка. Вы разорвали их в клочья, словно лист бумаги. А теперь я разорву вас.
Рэд ошеломленно покачал головой:
– Я… я ничего не говорил Таро!
– Успокойся, старик, – прошелестел Юрий. – Как уже сказал тот парень, это не играет никакой роли. Давайте спать.

Жанна осторожно водила указательным пальцем по сонному личику ребенка. В голове все еще звучали отголоски монолога Оха. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы повернуть время вспять. Она буквально воочию видела напуганных детей, которые ждали маму в темном холодном доме, и этот образ был настолько ярким и впечатляющим, что в ее горле застрял вязкий ком. Жанна подумала о повешенной девочке, ноги которой грызла бездомная псина. Попыталась представить, что происходило в голове бедняжки, прежде чем она решилась на такой отчаянный шаг – окончить жизнь в петле.
«Я никогда не брошу тебя, – мысленно произнесла она, с нежностью глядя на Диму. – Что бы ни произошло. Что бы ни случилось… – Жанна ласково гладила сына, и глаза ее медленно наливались тяжестью. – Никогда… не брошу…»

Под утро Алексею приснился очередной кошмар. Будто заточение закончилось и его вместе с остальными узниками «кинотеатра» выпустили наружу. Алексей оказывается дома и слышит голос матери. Он нерешительно заходит в гостиную и видит ее на столе. Страшный живой огрызок, перемотанный грязными бинтами – без рук и ног, только туловище и хныкающая голова.
«Я спасла тебя, сынок, – скулит мама. – Твоя чаша заполнена. Обними меня. Потому что мне тебя уже обнять нечем».
Она извивается на столе, как кошмарная личинка из фильма ужасов, и Алексей захлебывается от крика.
Он проснулся от стука собственного сердца, которое кузнечным молотом ухало по грудине. Разлепил веки, недоуменно таращась на Юрия, который пристально наблюдал за банкиром. Ему не понравился вид Юрия. Было в нем что-то настороженно-плотоядное, он напомнил ему охотника, который наблюдал за мучениями зверя, попавшего в капкан.
– Слушай, а я знаю эту мелодию, – сказал Есин, сделав в воздухе жест здоровой рукой. Вторая вяло болталась вдоль обнаженного торса, багровая и раздувшаяся, словно бревно. Кожные покровы ниже жгута приобрели синюшный цвет и источали сладковатый запах разлагающейся плоти. – Мне даже не нужно спрашивать Рэда, знатока классики. Это «Щелкунчик», Карпыч. Его написал Чайковский. Узнал?
– У тебя… началась гангрена, – сказал Алексей, завороженно глядя на культю мужчины. Потом его взор сместился на топор, торчащий из-за пояса Юрия, и в глотке моментально пересохло.
– Да, моя клешня хреново выглядит, – кивнул Есин, следя за выражением лица банкира. – Но я надеюсь, что дождусь пятого сеанса. Кстати, мне тут на память анекдот один пришел. Про нарика и сифилитика в тюрьме. Слыхал?
Алексей молча замотал головой. Краем глаза он видел Жанну, которая забилась в угол вместе со своим спиногрызом. Сквозь спутанные волосы на него смотрели широко распахнутые глаза женщины, горевшие лихорадочным огнем. Рэд сидел в другом углу, с мрачным видом ковыряя на пальце заусенец.
– Сидят, значит, в камере наркоман и сифилитик. У сифилитика вдруг раз – и нос отвалился. Он его в окно выкинул. Сидят дальше. Вдруг хоп – ухо оторвалось. Сифилитик его тоже выкинул. Потом глаз выкатился, и его туда же. Нарик восхищенно говорит: «Ну, парень, я тащусь, как ты по частям сваливаешь…»
Балашов уставился на пластиковое ведро и почувствовал, как его кожа начала покрываться пупырышками. Музыка, ведро…
– Сколько до начала сеанса? – дрожащим голосом спросил он.
– Полчаса, – ответил Юрий. – Если ты думаешь, что в ведре есть литровые мензурки для забора крови, то ошибаешься. Бутылок там не было. На этот раз все серьезно.
Алексей начал пятиться, не сводя с него глаз. Упершись спиной в стекло, он засеменил влево.
– Куда лыжи намылил, Карпыч? – ласково спросил Юрий. – Это невежливо – уходить, не дослушав собеседника.
– Не приближайся ко мне, – пробормотал банкир.
Юрий медленно двинулся следом за ним.
– Меня тут случайно озарило… Если в конечном итоге в ведре должны оказываться части наших тел, есть ли разница, каким образом эти части туда попадают?
Алексей ощутил, как предательски затряслись колени. Он боялся, что, сделав шаг, ноги попросту не выдержат, и он рухнет на пол. Балашов заставил себя улыбнуться:
– Не понимаю, о чем ты.
– Ты, наверное, гадаешь, какую руку или ногу сегодня отрежут от твоей мамы. Да, толстяк?
– Я не…
– Почему мы сами себя калечим? Не задавался таким вопросом, Карпыч? Может, стоит помочь друг другу?
Юрий был уже близко, и Алексей заставил себя сдвинуться с места. Три коротких шага, и он, по сути, загнан в угол. Сердце колотилось так сильно, что ему казалось, будто все видят, как резко вздымается и опадает его рыхлая безволосая грудь.
– Я думаю, пришло время слегка подкорректировать правила, – сказал Юрий. Он вытащил из-за пояса топор, и перед глазами Алексея все зашаталось. Если и были какие-то сомнения относительно намерений Есина, то теперь они отпали.
«Этот псих хочет зарубить меня», – вяло подумал он. Странно, но от этой мысли, холодной змеей скользнувшей в мозг, не было никакой паники. Только смертельная усталость и опустошение.
– Лучше убей их, – Алексей указал на Жанну. – Мы с тобой все-таки приятели, Фил. Прошли огонь и воду. Я хранил нашу тайну все эти годы…
Есин многозначительно цокнул языком.
– Я думал об этом всю ночь. Решал, кто из вас. Размышлял, сравнивал. Видишь ли, Карпыч, я ненавижу предательство. Она…
– Я не предавал тебя! – закричал банкир, побледнев.
– …она готова загрызть всех за своего ребенка. И будет стоять насмерть за него. А ты… спокойно смотрел, как твою мать расчленяет какой-то жирный урод… В этот момент я вдруг подумал, что тебе еще попкорна не хватает! Ты выглядел так, будто тебе это было интересно! Ты гнида и мразь, Карпыч. Каким и был всю жизнь.
– Ты не имеешь права! – заголосил Алексей. – Это… это против правил!
– Если я нарушу правила, Ох с меня спросит, – отозвался Юрий, презрительно сплюнув.
– Не трогай меня… Не подходи… Рэд! Рэд, скажи ему!
Юрий хихикнул:
– Ты просишь помощи у чела, которого вчера собирался трахнуть? Ты вообще ничего не соображаешь, толстяк… Твои мозги, похоже, похудели вместе с пузом. С чего начнем? Рука, нога, ляжка? Как на рынке – вам для супа или жаркого?
– Нет!
Отчаянно взвизгнув, Алексей что было силы толкнул Есина в грудь и замахнулся кулаком. Юрий успел отпрянуть, и удар банкира пришелся в пустоту. В следующую секунду вверх взлетел топор, обрушившись на левое плечо Алексея. Заточенная сталь разрубила кость, глубоко погрузившись в мясо. Юрий потянул свое оружие на себя, из громадной раны хлынула кровь. Балашов заверещал тонким пронзительным голосом, пытаясь зажать другой рукой алую расщелину.
– Бежать некуда, Карпыч, – пропыхтел Юрий.
Еще один взмах, и обух топора врезался в ухо Алексея, расплющив его в кровавый блин. Не удержавшись на ногах, Балашов тяжело грохнулся на пол, не переставая визжать. Когда ему удалось принять сидячее положение, Юрий неожиданно плюхнулся рядом с ним и положил топор на пол. Плотно обхватив шею Балашова укороченной рукой, он притянул раненого мужчину к себе, словно собирался поцеловать.
Юрий зашептал:
– Я сделаю все быстро, дружище. Дай мне просто отрубить тебе голову. Не заставляй меня и дальше мучить тебя. Просто… расслабься.
Но Алексей не желал расслабляться, и сдаваться, видимо, тоже. Рассеченное плечо полыхало яростной болью, кости и суставы будто растаскивали в разные стороны мясными крючьями. Не переставая жалобно подвывать, он резко подался в сторону, ослабляя захват. Перед его глазами, обезумевшими от боли и страха, мелькнул жгут, врезавшийся в плоть Юрия, и почерневшая кожа с рваными краями на конце обрубка. Недолго думая, банкир вцепился зубами в гниющую культю, сжав челюсти изо всей силы, на какую был способен.
На этот раз воздух разорвал дикий вопль Юрия. Пронзившая несчастную руку боль была настолько чудовищной, что он едва не потерял сознание. От неимоверного напряжения его глаза вылезли из орбит, из глотки вырвался звериный вой. Здоровой рукой он ударил Алексея в голову, метя в висок, но банкир лишь что-то промычал и еще плотнее стиснул зубы. Из свежих разрывов побежала кровь, смешанная с гноем.
Слабеющими пальцами Юрий подхватил топор. В глазах искрилось и что-то потрескивало, как если бы он сидел перед горящим камином. Топор показался ему ошеломляюще тяжелым. Размахнувшись, он ударил не глядя. Потом еще раз. Алексей издал хлюпающий звук и разжал челюсти. На лице зияли две глубокие поперечные раны – на лбу и переносице. Икнув, Балашов отшатнулся. Перевернувшись, он на карачках, торопливо пополз прочь, словно огромный, истекающий кровью таракан.
– Стой, – шепотом позвал Юрий. Выпрямился, мутным взором оглядев свою изуродованную руку. Затем поплелся следом за Алексеем, волоча за собой топор. – Я все равно найду тебя. По следам.
Балашов продолжал ползти, жалобно хныкая и пуская розовые пузыри. Он приближался к Рэду, и тот, белый как мел, торопливо вскочив, отпрыгнул в сторону. Голова Алексея была опущена, и он, ослепленный болью, ничего не видя перед собой, инстинктивно двигался вперед. Он прополз место, где секунду назад сидел Рэд, и, упершись макушкой в стену, застыл словно робот, у которого внезапно закоротили провода.
– Мама, – всхлипнул Алексей. Он вздрогнул, когда в его спину, хрястнув, вонзился топор, перерубая позвонки. – Пожалуйста…
Юрий ударил снова, конечности Алексея подогнулись, и его грузное тело распласталось на полу.
– Я же говорил… зачем бежать, – прохрипел Есин, замахиваясь. – Я как снайпер… от меня не убежишь… только сдохнешь уставшим…
– Мама, – снова повторил Балашов.
– Поздно о маме вспомнил, толстяк… Ты ее предал.
Лезвие топора вошло ему под лопатку, и Алексей обмочился. Четвертый удар практически отделил левую руку от тела. Когда топор поднялся в воздух в пятый раз, Балашов устало закрыл глаза. Он еще дышал, тяжело и прерывисто. Лишь после одиннадцатого удара его искромсанное тело больше не вздрагивало и застыло в неподвижности. С губ Алексея сорвался тихий вздох, а толстые пальцы медленно вытянулись.
Юрий вытер лоб, судорожно хватая ртом прелый воздух.
– До начала кино четыре минуты, – раздался голос Рэда, но Есин даже не повернулся в сторону режиссера. Потому что он и так все знает: времени в обрез.
– Ты зря орудовал топором, – снова сказал Рэд. Он сел на стул, отсутствующе глядя на монитор. – Вытекло много крови. Она и сейчас хлещет. Литра два-три ты точно потерял. Для вашей чаши разве она будет лишней?
«А ведь старый козел прав, – с неприязнью подумал Есин. – Надо было забить Карпыча ногами…»
Но что сделано, то сделано. Он склонился над еще теплым трупом. Глубоко вздохнув, ударом топора полностью отсек руку. После этого принялся за нижние конечности. Стальное лезвие с влажным хрустом перерубало кости и хрящи, в лицо летели горячие брызги крови, но Юрий не останавливался. Ведро с платой за фильм должно быть подготовлено в срок. Он хорошо помнил, что было с матерью толстяка, и не желал, чтобы с Кристиной было то же самое. Во время «работы» из его кармана вывалилась стопа дочери, но он даже не заметил этого.
Пока Юрий, кряхтя и сопя, расчленял тело банкира, Жанна, накрывшись простыней и мелко дрожа, повторяла: «Господи, спаси…»
Дура, она по наивности полагала, что в этих мрачных стенах уже вряд ли случится нечто такое, что заставит ее кровь застыть в жилах. Как оказалось, нет. Что дальше?! Этот псих накинется на них?!!
Между тем Юрий с помощью топора вспорол живот Алексея. Наружу выползли скользкие внутренности, которые были отправлены в ведро. Когда тело банкира было выпотрошено, Юрий принялся разрубать ребра, разделывая туловище на продольные части – так, чтобы они поместились в ведро. Когда он дошел до тазовой кости, топор не выдержал, и увесистое лезвие, блестя дымящейся кровью, сорвалось с рукояти и отлетело прямо в стекло. Чиркнув по его пуленепробиваемой поверхности, стальной брусок упал к ногам режиссера.
– Вуаля, – угрюмо произнес Рэд.
– Ничего, – откликнулся Юрий, засовывая мясистые ноги Алексея в ведро. – Еще есть пила.
Ровно в десять утра музыка стихла. Люк на потолке отодвинулся, и ведро начало медленно подниматься.
– Йуххуу! – заулюлюкал Юрий, приплясывая на месте.
Зашелестели динамики.
– Плата за кино принимается, – известил Ох. – Если бы вы были умнее, то поступили бы так перед первым сеансом. Только не думайте, что завтра вы положите остальное. Мне нужно все прямо здесь и сейчас. Фил, не задерживай зрителей. Думаю, еще десять минут тебе хватит.
Юрий скептически посмотрел на останки банкира. Принимая во внимание габариты Алексея, придется доработать пилой, все тело в ведро не втиснется…
– Рэд, может, поможешь?
Режиссер покачал головой:
– Это твой крест, парень. Мне еще только предстоят испытания.
Юрий засмеялся каркающим смехом и взял пилу.
– Ты начинаешь говорить как проповедник, – сказал он, рассматривая зубцы инструмента. – Но я-то знаю, что это просто маска. Из чего я делаю вывод, что ты трепло. Трепло и слабак.
Следующие несколько минут было слышно лишь натужное дыхание и чавкающие звуки перепиливаемой плоти.
Когда Есин полностью расчленил труп, весь пол в «кинотеатре» мерцал от крови, а Юрий едва держался на ногах. Пошатываясь от изнеможения, он шагнул вперед и поднял за волосы голову Алексея.
– Добрый день, господа, – кривляющимся голосом просюсюкал Юрий. Тряся голову банкира, словно тряпичную куклу, он продолжил: – Разрешите представиться – Алексей Балашов, управляющий московским хер-поймешь-каким-банком. Кроме заколачивания бабок за счет трудящихся я люблю поесть и поспать. А еще я убиваю бомжей и коллекционирую нестиранные женские трусики, от которых у меня эрекция. Разрешите откланяться, все свободны. Да, пользуясь случаем, хочу передать привет ма…
– Перестань, – неприязненно сказал Рэд. – Не глумись над мертвыми.
Лицо Юрия помрачнело. Он молча запихнул голову в заполненное плотью Алексея ведро, и оно тут же взмыло к потолку. Через минуту Эх вывалил содержимое ведра на чашу весов, затем на экране замелькали кадры. Кадры фильма, знакомые до жгучей боли.

Весь следующий день Жанна провела в полудреме. Странное дело, но это непривычное для нее состояние на тонкой грани между обмороком и полусном, состояние, в котором она находилась последние двое суток, в какой-то степени ее даже устраивало. Время словно остановилось. Значение имели только посылки сверху с водой и детским питанием. Хотя нет. Значение имели также громадные медные весы, которые все время появлялись на экране. Несмотря на внушительное пополнение их чаши (спасибо тучному телу Алексея), она ни на миллиметр не опустилась вниз. Бронзовая Ирина, стоящая с младенцем на другой чаше, словно насмехалась над ними: «Ничего у вас не выйдет. Даже если вы все вместе залезете сюда, ваш грех неискупим…» По сути, Жанна находилась на грани неистового безумия, и только мысль о сыне заставляла ее цепляться за остатки разума.
Жанна очнулась поздней ночью от нестерпимой жажды. Язык с трудом ворочался во рту, будто обернутый стекловатой. Все тело и мышцы ломило, словно она сутки провела на огороде в полусогнутом состоянии. Шейные артерии пульсировали так, словно по ним бежал электрический ток. Вставать не хотелось, но жажда была сильней, и женщина с трудом поднялась на ноги. Дима спал тревожно, елозя и изредка издавая мяукающие звуки.
«У него температура», – с тревогой подумала женщина и, склонившись, осторожно потрогала лоб сына. Так и есть, горячий. Как быть? Жар пройдет сам или попросить лекарства у этого психа наверху?
Тяжело переставляя ноги, Жанна направилась к бутылкам с водой, что стояли рядом со стульями. Они обе были пусты, лишь в одной из них на дне осталось совсем чуть-чуть.
«Дима проснется и тоже захочет пить», – промелькнула у нее мысль, и она с трудом сглотнула. У нее было ощущение, что во рту застрял кусок теплой ваты.
Едва соображая, что делает, Жанна открутила крышку и прильнула к бутылке. Потрескавшиеся губы охладила спасительная влага. Она сделала единственный глоток и огромным усилием воли заставила себя опустить бутылку. На дне оставался максимум еще один глоток. Его она оставит для ребенка.
Поддавшись внезапному порыву, Жанна прильнула к стеклу.
– Не трогай моего сына, – сказала она, глядя на застывшую картинку с весами. – Оставь ему жизнь. Я умоляю тебя.
«Нашла время, – усмехнулся внутренний голос. – Тебя никто не услышит. Или ты считаешь, что за вами наблюдают круглые сутки?!»
Жанна криво улыбнулась. Да, это было глупо.
Она уже собиралась уйти, как неожиданно зашуршал голос Оха:
– Ты знаешь правила. Тебя должны волновать только весы.
Сердце Жанны учащенно забилось.
– Я готова расстаться с жизнью. Но… – Она набрала воздуха в легкие, готовясь к решающему вопросу. – Послушай. Можешь ли ты пообещать, что сохранишь жизнь моему сыну, если… если я покончу с собой ради этой чаши?!
Ох медлил. Жанна выжидающе молчала, слушая стук собственного сердца.
– Я отпущу ребенка только в том случае, если чаши будут уравновешены. Или ваша окажется тяжелее, – наконец сказал Ох. – Увы, но потомки отвечают за своих предков, хочется нам этого или нет. Ничего не поделаешь. Твой сын несет бремя твоих долгов.
Лицо Жанны обмякло. Значит, все напрасно, и ее готовность принести себя в жертву ничего не стоит.
– Впрочем, если ты уже будешь мертва, для тебя больше ничего не будет иметь значения, – произнес Ох. – Ты можешь умереть в страхе и тревоге, а можешь с радостью и надеждой. В этом есть большая разница.
– Я… так не могу.
– Спокойной ночи.
Жанна поняла, что разговор окончен. Она уже хотела вернуться к ребенку, как ее взор словно невзначай упал на Юрия. Тот спал прямо в засохшей луже крови, среди обрывков одежды Алексея, хрипло дыша и что-то несвязно бормоча в забытьи. Обнаженный по пояс, с ног до головы забрызганный кровью, он напоминал средневекового разбойника, спящего в своей пещере после удачного ограбления. Здоровой рукой Юрий судорожно стискивал ногу дочери, и Жанна обратила внимание на отсутствие нескольких ногтей на стопе. Вонь разложения была настолько острой, что пленницу едва не вывернуло наизнанку.
«Убей его прямо сейчас», – предложил внутренний голос, и Жанна вздрогнула. Она еще раз посмотрела на лицо спящего мужчины и едва не закричала от ужаса. На какое-то мимолетное мгновенье ей почудилось, что на полу лежит Ирина, с обрывком пуповины между ног. Жанна торопливо потерла глаза и несколько раз моргнула. Видение исчезло.
«Убей его, – с нажимом прошептал голос. – Иначе он убьет тебя. И твоего сына в придачу».
Жанна сделала робкий шаг вперед. Босая нога ощутила шероховатую поверхность засохшей кровяной корки.
«Я не смогу. Я никогда не убивала в своей жизни. Я…»
«Убивала, – перебил ее голос. – Не лги сама себе».
Внутри Жанны все оборвалось.
– Это не моя вина, – вслух вымолвила она. – Это был… несчастный случай… Ошибка…
«Убей. Убей! УБЕЙ!!!!»
Голос не просто призывал, он рычал, приказывая.
Неожиданно Юрий открыл глаза, его иссушенное, бледное лицо искривилось в ухмылке.
– Я знаю, что ты задумала, детка, – проговорил он. Его рука машинально поглаживала тухлый кусок мяса – жуткое напоминание о дочери. – Я все вижу. Все-е-е-е… Я как паук, у меня везде глаза. Ты похожа на серую тень. Ты… одна из них? Даже не думай. Даже не помышляй об этом…
Он закашлялся, буркнув что-то еще, но Жанна не расслышала. Развернувшись, она едва ли не бегом заспешила в свой угол. Ей в спину раздался каркающий смех. Когда он затих, внезапно зашевелился Рэд:
– Я думал, что он скончался… Удивительная выносливость.
– Я убила свою дочь, – ровным голосом произнесла Жанна. Она заботливо поправила простыню Диме.
– Дочь?
Рэд выглядел потрясенным. Его ввалившиеся глаза мерцали, как две крохотные луны.
– Ты… ты сказала, что она умерла после родов!
– Я соврала. Ей было девять месяцев, когда ее не стало. Тогда у меня был другой муж, мы частенько баловались травкой.
Около минуты Жанна молчала, вернувшись к прошлому, которое, как она была уверена, уже давно покоилось на самом дне глубокого колодца ее воспоминаний. Сейчас ей чудилось, будто она наткнулась на древний сундук на чердаке и перебирает заплесневелые, никому не нужные вещи…
– Однажды мы с ним сильно поругались, и он уехал. Я тоже решила пойти к друзьям – у моей подруги как раз был день рождения… Дочь осталась одна. Она смогла выбраться из кроватки и ползала по квартире. Добралась до ванной. Нашла коробку со стиральным порошком… В общем, когда я появилась на третий день, она уже окоченела.
Сухое и лаконичное повествование Жанны заняло не более минуты. Но больше всего Рэда поразило то, каким тоном это было произнесено – размеренным и спокойным, словно Жанна объясняла ему рецепт любимого блюда.
– Мне дали пять лет, но я вышла уже через три условно-досрочно, – снова заговорила она. – Я уехала в Питер, сменила фамилию. Постаралась начать новую жизнь. Мой новый муж ничего не знает об этом. Я думала, что все позади… но за неделю до того, как нас собрали здесь, я каждую ночь видела свою дочь. Соню… Моя Сонечка.
Рэд ошарашенно смотрел на сгорбленную женщину.
– Зачем ты это сделала? – спросил он.
Внутренне он понимал, что задал дурацкий и банальный вопрос. Хотя бы потому, что ни один ответ на него, ни одно объяснение не в состоянии хоть чуточку загладить это чудовищное преступление, а тем более оправдать его.
Жанна устало пожала плечами:
– Я спрашивала себя об этом миллион раз. Не знаю. Я просто сделала это, назло всем. Назло дочке, назло мужу, назло всему миру. Потом я пыталась наглотаться таблеток, но меня успели откачать. После тюрьмы я несколько месяцев подряд ходила на кладбище к Соне и рыдала, стоя на коленях. Я думала, бог проклянет меня. Но он проявил милосердие… и даже подарил мне Диму. А теперь мы здесь…
Рэд безмолвствовал. Вздохнув, он лег на спину, невидяще глядя в потолок. Он почувствовал, что после рассказа Жанны у него внутри будто лопнула какая-то очень важная и тоненькая струнка. Та самая, которая позволяла сохранять остатки человечности. В том, что такая струнка существовала, он не сомневался. У них у всех. Даже после всего того, что они все вместе сделали с Ириной Воробьевой на съемках «Седой ночи»…
– Теперь ты меня ненавидишь? – услышал он голос Жанны.
– Я просто пытаюсь понять тебя.
– Я любила дочь.
– Не сомневаюсь, – коротко ответил режиссер.
– Рэд?
Он приподнял голову. Похоже, тягостное признание забрало у Жанны последние силы, и сейчас она выглядела как сморщенная старуха, стоящая одной ногой в могиле.
– Я не хочу умирать, – сказала она. – Мы с сыном не хотим умирать.
– Никто не хочет умирать.
Больше никто из них не проронил ни слова.
Жанна обняла сына и закрыла глаза. Она пыталась заснуть, но в сознании вновь и вновь вспыхивал образ Ирины. Подруга улыбалась и жестами манила Жанну к себе.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие четырнадцатое

Фил вышел на крыльцо. Лицо блестело от воды – перед тем как поджечь дом, он умылся. От его рук исходил легкий запах скипидара. Он сорвал с веревки-сушилки выцветшее полотенце. После дождливой ночи его можно было выжимать, но Фила это не заботило. Вытерев руки, он бросил полотенце на ступеньки с облупившейся краской.
Старый одноэтажный дом за его спиной кряхтел и потрескивал, он словно просил о милости. Из окон уже начали пробиваться первые клочья белого дыма.
Фил посмотрел на Карпыча, который доставал из пакета бледно-серые куски вареного мяса – все, что осталось от младенца, – и кидал их лохматому псу, вылезшему из конуры. Виляя хвостом, дворняга осторожно обнюхала «угощение» и после секундного размышления принялась за трапезу.
– Ешь, ешь, – приговаривал Карпыч. – Не каждый день у тебя такой завтрак…
Он взглянул в пакет и вытащил наружу голову. Смятую и расплющенную, с пустыми глазницами и разинутым беззубым ртом. Руки молодого человека дрогнули, и он согнулся, изрыгая из себя содержимое желудка.
Фил засмеялся.
– Господи… – с трудом выговорил Карпыч и вытер рот. – Что мы натворили, Фил?
Он с ужасом смотрел на приятеля, и теперь его глаза были ясными и незамутненными. А еще в них искрился нарастающий ужас.
В одном из окон от неимоверного жара лопнуло стекло, и Карпыч испуганно пригнулся, будто ожидая удара. Собака продолжала жадно поглощать вареное мясо.
– Я тебе уже все сказал, дуралей, – ответил Фил, спускаясь по ступенькам вниз. – Это был сон. Длинный сон, который продолжался всю ночь.
– Мы убили…
– Закрой свою пасть! – рявкнул Фил. – Еще раз заикнешься о том, что тут было, я затолкаю тебя в дом. Пока будешь превращаться в горелый шашлык, у тебя будет время извиниться перед хозяйкой. Хочешь?!
Карпыч, само собой, этого не хотел.
– Поехали, – скомандовал Фил.
Карпыч замешкался, поглядывая на пса. Но едва он успел сделать к собаке шаг, последовал резкий окрик Фила, и парень замер на месте.
– Чего еще придумал?
– Отцепить. Собаку отцепить, сгорит же.
Фил покачал головой:
– А вдруг она тебя или меня укусит? Она хотя бы поела перед смертью как следует. Уверен, ее никогда не кормили так сытно. Пошли.
Пожав плечами, Карпыч последовал за приятелем.
– У нас в машине труп, – напомнил он, когда они вышли за ворота участка.
Фил выругался. Конечно, как они могли забыть о старухе?!
– Выкинем ее в речку, – предложил он, но тут заартачился Карпыч:
– Нет, братан. С таким сюрпризом в багажнике я не поеду. Если мусора остановят, нам крышка!
Фил уже хотел прикрикнуть на заупрямившегося друга, как вдруг, соглашаясь с ним, кивнул:
– Хорошо. Кинем ее в колодец, а сверху тряпьем забросаем.
Оглядываясь по сторонам, приятели подошли к машине. Карпыч открыл багажник, и через минуту они уже затаскивали мертвое тело на участок.
– Фу, я только руки помыл, – поморщился Карпыч. – Неужели все старики такие вонючие?!
– Бывает и такое. А уж мертвые и подавно, – со знающим видом пояснил Фил.
Откинув рассохшуюся крышку, закрывающую колодец, парни, поднатужившись, перекинули тело старухи в пахнущий сыростью туннель. Послышался громкий всплеск.
– А ведь все началось с нее, – сказал Карпыч, глядя на торчащую из воды белую руку. – Шла бы по обочине, и ничего бы не случилось.
– Это судьба, Карпыч.
Собака тем временем доела свой «завтрак» и теперь поскуливала, попеременно глядя то на полыхающий дом, то на убийц своих хозяев. Она несколько раз дернулась вперед, но толстая цепь надежно удерживала животное. Из окон уже вырывались оранжевые языки пламени.
– Вода смоет отпечатки пальцев? – озабоченно спросил Карпыч.
– Смоет, смоет. Как дерьмо в унитазе.
Они сели в машину, хлопнув дверьми. «Мицубиси» неторопливо тронулся с места, и как только иномарка исчезла из виду, прикованная к конуре собака издала протяжный, душераздирающий вой.

* * *

За несколько минут до пробуждения Жанна увидела странный сон. Она на пустынном пляже какого-то отдаленного острова в океане. Песок белый и мелкий, словно мука, вода прозрачная, как слеза младенца. Лицо приятно обдувает утренний бриз. Неожиданно она замечает, что она не одна – по берегу пружинистым шагом идет высокий парень атлетического телосложения. За спиной красивого незнакомца висит увесистый рюкзак.
«Привет», – улыбаясь, говорит он, и Жанна улыбается в ответ. Ей почему-то кажется, что они уже раньше встречались. Она отмечает, какие у него чудесные глубокие глаза и мужественное лицо. За такими парнями наверняка влюбленные девчонки табунами ходят!
«Мы знакомы?»
Он кивает.
«Конечно. Я Дима, твой сын».
Улыбка на губах Жанны застывает.
«Сын? Вы ошибаетесь, юноша. Мой сын совсем маленький. Я родила его всего пять дней назад…»
Странный незнакомец хохочет, и она видит, что белки его глаз наливаются кровью.
«Я твой сын, – повторяет он, снимая рюкзак с плеча. – Ты просто не заметила, как прошло время, мама. Мне нужно было заглянуть в ад, чтобы принести тебе кое-что…»
Жанна пятится. Мельком она оглядывает себя и едва сдерживается от крика – вместо красивых и загорелых рук с гладкой кожей перед ней две трясущиеся коряги со скрюченными пальцами и пигментными пятнами. Она торопливо трогает лицо и с ужасом ощущает под пальцами глубокие морщины.
«Я покажу тебе, – бубнит „Дима“, расстегивая рюкзак. – Покажу…»
Воздух наполняется гнилостным зловонием, наружу показывается миниатюрная ручка, и Жанна почему-то думает о кукле. Но вот показывается бледное личико с растрепанными волосами. Ребенок, девочка. Носик и рот малышки перепачканы белым порошком… Это похоже…
Она в ужасе отшатывается, всплеснув руками:
«Это не она! Это не Соня!»
«Дима», улыбаясь, идет к ней, держа в руках ее мертвую дочь.
На давно умершей девочке все те же желтые колготки и маечка с медвежонком, что были надеты в тот день, когда Жанна ушла гулять, оставив Соню одну.
«Она хотела пить, мама. И есть. Но нашла только стиральный порошок в ванной, которым отравилась», – говорит «Дима».
Жанна уже не просто кричит, она истошно визжит, видя, как веки «Сони» приоткрываются.

– Просыпайся, кисуля.
Она вздрогнула – от этого хрюкающего голоса, который невозможно спутать ни с каким другим, по ее коже словно прошлись грубым наждаком.
Юрий нависал над ней, как гробовщик над мертвецом в еще открытом гробу.
– Давай, радость, – многообещающе произнес он. – Пора.
– От тебя несет мертвечиной, – сказала Жанна, но тот лишь оскалился.
«Нужно было убить его ночью», – с горечью подумала она, заметив в его руке пилу. К нескольким зубцам присохли клочья кожи – все, что осталось от Алексея.
Вздохнув, Жанна взглянула на Диму.
«Я твой сын, – всколыхнулось в памяти. – Ты просто не заметила, как прошло время…»
Превозмогая слабость и головокружение, она встала, и теперь их разделяло не больше метра.
– Пора, детка, – настойчиво повторил Юрий. – Серые тени ждут свою жертву. Им не терпится попасть на фильм. Скоро четвертый сеанс гениального кино Рэда Локко. И задержка только из-за тебя.
Он сделал шажок вперед, приблизив к ней свое заросшее щетиной лицо. Глядя в его глубоко запавшие глаза, Жанна подумала об осколках стекла, втиснутых в старую гипсовую маску.
– Но если ты хочешь, я трахну тебя перед разделкой, – предложил он. – Полагаю, мы успеем перепихнуться, прежде чем я начну загружать твоими частями тела ведро. Брось предрассудки, я…
Закончить он не успел, так как растопыренные пальцы Жанны уже летели ему в лицо, метя ногтями в глаза. Не ожидавший такого стремительного выпада, Юрий отступил, и через секунду женщина ударила его коленом в пах. И хотя она была измотана, чтобы вложить в удар всю силу, все равно этого было достаточно, чтобы Юрий с криком согнулся вдвое и выронил пилу.
«Одно движение пилой по шее – и ему конец», – сверкнула в мозгу спасительная мысль. Но едва Жанна наклонилась, чтобы подобрать инструмент, как Юрий, придя в себя, с силой саданул ее кулаком в живот, затем в грудь. Теперь настало время ей кашлять и задыхаться от боли и нехватки воздуха.
– Сильный ход, детка, – с удовлетворенным видом кивнул Есин. На его носу и щеке краснели царапины, оставленные ногтями Жанны. – Думала справиться со мной? А я ведь знал, о чем ты думала сегодня ночью, когда смотрела на меня.
Не давая женщине прийти в себя, Юрий снова ударил ее в живот, на этот раз ногой. Жанну отбросило к стене, и, стукнувшись затылком об стальную поверхность, она сползла на пол.
– Я. Все. Знаю. – Он говорил резко и отрывисто, словно вбивая толстые гвозди в ее голову. – Вот только ты. Не знаешь. С кем. Связалась. Чертова сука.
Каждое слово Юрий сопровождал ударами ног, которые он безостановочно наносил Жанне. Она скукожилась на полу, поджав колени к животу и закрывая голову, но большинство болезненных пинков находили свою цель. Хрустнуло сломанное ребро, лопнула бровь, брызнув кровью. Однако рычащему от ярости Юрию этого показалось мало. Он склонился над истязаемой им женщиной и, приподняв ее левую руку, уперся коленом в плечо, после чего резко рванул вбок, выворачивая конечность. Раздался сухой треск переломанной кости, и Жанна, пронзительно вскрикнув, потеряла сознание.
– Прекрати, ублюдок!
Есин обернулся, судорожно дыша. На него исподлобья смотрел Рэд, угрюмый и решительный. В правой руке режиссер сжимал рукоять от топора.
– Решил в Дон Кихота поиграть, старик? – спросил Юрий. – Не вопрос. Я уделаю тебя даже одной рукой.
Набычившись, он двинулся вперед, и режиссер замахнулся топорищем. От первого удара Юрию удалось увернуться, а от второго он не успел, и кусок деревяшки опустился ему на переносицу. Перед глазами Есина заплясали огненные точки, нос наполнился кровью.
– Вот с-сучара… – взъярился Юрий. – Сам напросился…
Рукоять топора взметнулась вверх, но он, проворно уйдя от удара, двинул ногой в колено Рэда, а затем, пригнувшись, метнулся вперед и оказался с ним нос к носу. Здоровой рукой Юрий вцепился в промежность режиссера, стискивая пальцы изо всех сил. Тонкие обескровленные губы Рэда превратились в большую букву «О», он тонко вскрикнул.
– Эту деревяшку я засуну тебе в зад, падальщик, – зашипел Юрий.
Рэд застонал, сгорбившись, и Есин, размахнувшись, с силой впечатал свой лоб в бледное лицо Локко. Удар пришелся в рот режиссера. Губы расплющило, один зуб выбило сразу, соседний раскололся пополам.
Внезапно заиграла музыка, и Рэд, несмотря на хлещущую кровь, выдавил кривую улыбку.
– Как самочувствие? – процедил Юрий сквозь зубы. Отпустив промежность Локко, он обхватил пальцами его худую шею и вонзил большой палец в кадык.
– Это Антонио Вивальди, – прошепелявил режиссер, задыхаясь. – Ми мажор, «Весна»… У тебя мало времени…
– Ты выиграл приз, старик, – брезгливо бросил Юрий. У него было непреодолимое желание сломать шею старому пугалу, и только начавшаяся музыка слегка остудила его воспаленный мозг.
Пора заняться делом, Рэд подождет. Он отпихнул Локко, и тот, не удержавшись, упал прямо на железные стулья, издав от боли очередной стон.
Расширенные глаза Есина остановились на часах. Несмотря на меняющиеся картинки и заставки, время монитор всегда показывал исправно.
До начала кино ровно двадцать минут. Он должен хотя бы начать заполнять ведро, чтобы успеть в срок… Он должен. Чтобы у этих уродов наверху не было ни малейшего повода вспомнить о его дочери.
Он должен, потому что чувствовал, что его силы на исходе. И всему виной проклятая рука, точнее, ее отсутствие. Похоже, гангрена расползается по руке все выше и выше, и если он не примет меры, то до смерти ему останутся считаные дни. А то и часы. Вероятно, придется отрубить руку полностью, хотя Юрий плохо себе представлял, как можно провести ампутацию такого рода в подобных условиях, где нет ни лекарств, ни перевязочных средств, ни даже стерильного инструмента… Только сломанный топор и залитая кровью пила.
Но об этом он будет думать после. Его ждала трудная работа.
Он поднял пилу, которую обронил в схватке с Жанной, и застыл на месте – женщина стояла прямо в луже крови и в упор глядела на него.
«Я даже не заметил, как сучка пришла в себя», – с тревогой подумал Юрий.
Из рассеченной брови Жанны продолжала струиться кровь. Сломанная рука висела, как надломленная ветвь, и она поддерживала ее за локоть.
– У нас мало времени, малышка, – сказал Есин. – Я все сделаю быстро. Тебе нужно лечь на пол и задрать подбородок. Кожа натянется и…
– Я понимаю, – тихим голосом перебила Юрия Жанна. Ее мысли медленно и неохотно ползли к решению, единственно верному сейчас. – Можно я поцелую сына? На прощание.
Подумав, Юрий молча кивнул, и она, пошатываясь, прошла к ребенку. Узкие подошвы пленницы оставляли на стальном полу красные следы. Нагнулась над ребенком, который уже проснулся и жалобно попискивал, требуя еды.
– Я люблю тебя, мой малыш, – шепотом проговорила Жанна. – Очень сильно люблю. Так жаль, что мы с тобой так мало побыли вместе… так жаль…
Ее пальцы нащупали замызганную мыльницу, в которую несколько дней назад была спущена бритва.
– Сердце к сердцу… не приковано… Если хочешь, уходи…
Дима умолк, внимательно глядя на мать. Она подумала, что взгляд ее сына был не по-детски серьезным и…
«Я твой сын, мама, – снова вспомнила она. – Ты просто не заметила, как прошло время…»
В глазах начала скапливаться влага, и Жанна улыбнулась сквозь слезы.
– Много счастья уготовано… тем, кто волен на пути…
– Я жду тебя, детка, – нетерпеливо позвал Юрий. – Скоро вы увидитесь. Только в другом месте.
Она нежно поцеловала малыша и начертила перед его лицом воображаемый крест. Дима попытался схватить ее ручкой за палец, но она уже выпрямилась, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
«Мама любит тебя».
Затем повернулась к своему палачу, пальцы ее здоровой руки крепко держали половинку бритвы.
– Ты любишь Ахматову? «Я не плачу, я не жалуюсь… Мне счастливой не бывать… Не целуй меня, усталую… Смерть придет поцеловать…» Это она написала в начале двадцатого века… Но я хочу, чтобы ты поцеловал меня, – сказала Жанна. – Это моя последняя воля.
Юрий недоверчиво покосился на женщину, которая подошла к нему вплотную.
– Помнишь, как мы целовались с тобой перед съемками? – задумчиво спросила она. – Это было двадцать пять лет назад. Мы были веселыми и пьяными, Фил. И каждый из нас понимал, что через час мы убьем Ирину, мою подругу. Я помню твои губы. От тебя пахло «Олд спайс» и фруктовой жвачкой. Представляешь? Какая избирательная штука, эта память.
– «Джуси Фрут», – машинально ответил Юрий. – Мне всегда нравилась эта жвачка.
Словно околдованный, он смотрел, как Жанна, улыбаясь, притягивает его к себе.
– Мой поцелуй будет слаще жевательной резинки, – с грустной улыбкой сказала она. Ее глаза томно прикрылись, и Юрий, поддавшись внезапному порыву, впился ртом в губы женщины.
А в следующий миг ее рука взвилась вверх, и он ощутил резкую боль в шее. Закашлялся, ошеломленно отстраняясь назад, и почувствовал, как по коже побежала горячая кровь.
Сука! Сука, она порезала его!
Они встретились глазами, и Есин уловил едва заметную ухмылку, скользнувшую по губам Жанны.
Заплакал ребенок. Высвободившись из засаленной простыни, он тянул вверх свои тоненькие кукольные ручки и звал мать.
Больше Юрий не сказал ни слова. Стиснув зубы, он наотмашь ударил Жанну пилой прямо по лицу, наискосок. Острые зубья глубоко взрыхлили нос и щеку, Жанна отшатнулась. С ее губ не сорвалось ни звука. Юрий прыгнул на нее словно рысь, и они оба упали. Она тяжело дышала, широко раскрытые глаза смотрели в полоток. Упершись коленом Жанне в грудь, он прислонил к ее шее пилу. Бессмертное произведение Вивальди продолжало плавно и неспешно звучать из динамиков.
– Смер… приде… поцелова… – задыхаясь, проговорила Жанна, а ее слезящиеся глаза улыбались.
Юрий покачал головой и полосонул пилой по ее шее, рассекая трахею и подъязычные мышцы. Затем еще раз, расширяя рану. Жанна захрипела, и слова Анны Ахматовой утонули в булькающих звуках.
Он отошел от нее только тогда, когда лезвие наткнулось на позвоночник. Несколько секунд тело Жанны еще слегка подрагивало, а потом замерло.
Ребенок уже не просто плакал, он визжал, словно чувствуя смерть матери, которая умерла в двух шагах от него.
Где-то рядом мычал Рэд, ощупывая изорванные губы.
– Помоги мне, старик, – сказал Юрий, не глядя на режиссера. – Наша подруга поцарапала меня.
Рэд посмотрел на шею мужчины, из которой не переставая текла кровь.
– У тебя рана.
– И без тебя знаю, идиот. Насколько серьезная?
Локко закряхтел, подползая ближе.
– Я же плохо вижу без очков.
– Перевяжи шею чем-нибудь. Возьми простыню у ребенка.
Рэд со вздохом подчинился.
Через минуту, когда на шее Юрия появилась повязка, он сказал:
– С одной клешней я не справлюсь, старик. Будешь держать девку, как я скажу.
– Катись к черту, – отозвался Рэд, сплевывая красную слюну. – Это твоя работа.
– Если ты не поможешь, я распилю тебя пополам. Я слов на ветер не бросаю.
Рэд медлил, с невольным страхом глядя на почти обезглавленное тело Жанны. Перспектива трогать мертвую женщину тут же отозвалась тошнотворными спазмами. Но еще больше он боялся Юрия, который, похоже, окончательно сошел с ума.
– Быстрее! – гаркнул тот, и Рэд униженно пополз к трупу.
– Держи за плечо, начнем с рук… Она читала хорошие стихи, – внезапно сказал Юрий.
– Это Анна Ахматова.
– Вот как? Молодец тетка, – обронил Юрий, принимаясь за работу. Послышались влажные звуки, которые быстро сменились хрустом крошащейся кости. – А ты прямо все у нас знаешь, старик. Что же ты здесь оказался, раз такой умный?
Рэд предпочел оставить этот вопрос без ответа. Брызги крови летели в лицо, и он зажмурился, мысленно молясь о том, чтобы происходящее закончилось как можно скорее.
Отделив конечности и голову, Юрий сел на стул.
– Передохнуть надо, – заявил он, вытирая лицо. – Еще три минуты. Осталось только распилить ее пополам, и все.
Рэд мельком глянул на изувеченное тело. Желудок скрутило в морской узел, и его вырвало желчью.
Ребенок продолжал истошно кричать, и его вопли пронзали барабанные перепонки, словно вязальными спицами.
– Он как будто чувствует, да? – тихо спросил Юрий. – Можешь не говорить, я знаю. Пацан чувствует, что матери больше нет. Надо его успокоить.
Он поднял отпиленную руку и поплелся к малышу. Слегка согнутые пальцы Жанны касались пола, на ногтях еще поблескивал лак, будто напоминая о прошлой жизни женщины, которая совершенно не предполагала подобного исхода своего существования на земле.
– Господи, нет! – забормотал Рэд. Он не мог поверить своим глазам, когда Юрий сунул ребенку руку матери, и тот мгновенно ухватился за нее своими миниатюрными розовыми пальчиками.
– Агу, парень, – сказал Юрий, устало покачиваясь. – Скажи «агу». Попрощайся с мамой.
– Не надо, – выдавил Рэд. – Пожалуйста, прекрати!
– Жизнь несправедливая и жестокая вещь, старик, – изрек Юрий. Он потянул конечность обратно, но мальчик не отпускал еще теплые мамины пальцы.
– Я бы оставил эту игрушку тебе, пацан. Но она весит три или четыре килограмма, – заявил Юрий и резким движением вырвал руку. Ребенок сразу захныкал, но Есин уже потерял к нему интерес.
– Наполни ведро, старик. Весы ждут своего завтрака.
Рэд не решился спорить и на негнущихся ногах направился к пластиковому контейнеру.
Юрий взглянул на голову Жанны. На окровавленном лице застыло слегка удивленное выражение, побелевшие губы были приоткрыты, словно она была недовольна тем, что ей не дали закончить стихотворение.
– Ты до конца сыграла свою роль, детка, – кивнул Юрий. – Мы все полностью отыграем своих героев на этой съемочной площадке…
Рэд, старательно глядя в сторону, поднял голову Жанны и, спотыкаясь, понес ее к ведру.
– Пора одеваться, – прошептал Юрий, обводя безумным взором залитый кровью «кинотеатр». Он медленно пошел вперед, с каждым шагом все больше и больше теряя последние силы. – Проверь тачку, Карпыч… Уже взошло солнце… Лает собака, кинь ей что-нибудь… Я возьму магнитофон…
Продолжая бредить, он сделал еще два шага и без чувств рухнул на пол.

Он пришел в себя глубокой ночью, когда задел в беспамятстве пораженную гангреной руку. Вся конечность от локтя до плеча полыхала всепожирающим пламенем, словно руку грызли пираньи. Трясясь от озноба, Юрий закричал, но вместо вопля из его глотки вырвался едва различимый всхлип. Он пощупал пальцами здоровой руки место среза, со страхом осознавая, что ничего не чувствует. Пальцы давили и мяли сырое почернелое мясо, но никакой боли не было.
Юрий закрутил головой, выискивая взглядом Рэда. Режиссер сидел, прижавшись спиной к экрану. В руках режиссера было топорище, на которое он безуспешно пытался насадить слетевшую головную часть.
– Как фильм, Рэд? – старческим голосом спросил Юрий.
Рэд поднял голову, ввалившиеся глаза были пусты, как глазницы черепа.
– Значит, я пропустил четвертый сеанс…
Режиссер с гулким стуком ударил рукоятью об пол, после чего потрогал пальцами, насколько прочно держится лезвие.
– А где Жанна? – снова спросил Юрий. – От нее оставалось еще кое-что.
– Она там, наверху, – бесцветно ответил Рэд.
– Ух ты… Сам разделал?
– Мне пришлось. Если бы я этого не сделал, твоей дочери отпилили бы вторую ногу. Ох просил передать тебе привет и переживал, что ты потерял сознание. Но он настоятельно просил тебя разбудить к пятому сеансу.
Юрий попытался подняться, но «кинозал» неожиданно покачнулся, медленно переворачиваясь вверх ногами, и он торопливо сел обратно.
– Моя рука.
– Что твоя рука?
– Если ее не отрезать, я сдохну.
Рэд ничего не ответил.
– Зачем тебе топор, старик? – спросил Юрий.
– От тебя защищаться.
Юрий заставил себя ухмыльнуться:
– От меня?
– Именно. Чтобы ты не перепутал себя со мной. Вдруг ты решишь разобрать меня на части, как пазл?
Юрий хрипло засмеялся:
– Не бойся, старик. Дай воды.
Локко толкнул ногой полупустую бутылку с водой в сторону мужчины. Судорожно открутив крышку, Юрий припал к горлышку.
– Завтра утром я отрежу свою руку, – объявил он, утолив жажду.
Рэд замотал головой:
– Этого не хватит. После Жанны ваша чаша только-только начала опускаться. Нужно еще килограммов тридцать-сорок. Может, больше. Ох был прав. Он все рассчитал.
– А где этот мелкий засранец? – вспомнил Есин о ребенке. – Сдох?
Мертвенно-бледное лицо Рэда накрыло черной тенью.
– Он спит. Я покормил его молоком, что спустили сверху. Зачем тебе он?
– Он то, что вылезло из Жанны. Значит, его место тоже на весах.
Рэд напрягся, худые пальцы крепче обхватили топор.
– Что тебе сделал ребенок? Ты разрубил на куски его мать. Оставь его. Может, его пощадят?!
Юрий издал хрюкающий звук.
– Смотрел «Простоквашино», Рэд? Там кот Матроскин очень хорошо сказал про теленка, которого родила корова. Он наш. Понял, старик? Так что пацан – неотделимое целое от Жанны.
– Ты не убьешь его.
Голос режиссера был тихим, но преисполнен решимости. А еще Юрий с изумлением услышал в нем неприкрытую злость.
«Старый ублюдок, – с горечью подумал Есин. – Если бы не рука, я сломал бы тебе шею в две секунды!»
– Мне приснился сон, Рэд, – сказал он, чуть успокоившись. – Про тебя. И теперь я знаю, что с тобой сделают. Тебя продадут коммуне сумасшедших геронтофилов. Тебя будут трахать сутки напролет, Рэд. И тогда ты вспомнишь, что никакой ты не великий режиссер. Ты наконец-то врубишься, что ты не Рэд Локко, а Витя Матюнин. Старый седой педрила с раздолбанным дуплом вместо задницы.
– Все это ты говоришь от яда, – печально улыбнулся Локко, – который выедает тебя изнутри. Ты заполнен им, как мешок с тухнущим мусором.
– …а когда им надоест и твоя задница будет бесполезна, с тебя снимут шкуру, после чего поджарят на углях.
– Спокойной ночи, – сказал Рэд. – Подумай о том, что, возможно, это твоя последняя ночь.
Юрий натужно и сипло дышал.
«Возможно, и последняя. Но я дорого продам свою жизнь», – подумал он, с ненавистью взглянув на экран. Там, как обычно, были огромные весы, и они ждали своего часа.

* * *
«Седая ночь», 1995 г., действие пятнадцатое и последнее

– Если хочешь, я поведу тачку, – сказал Фил, глядя на подрагивающие руки Карпыча. – Не хотелось бы, чтобы ты еще кого-нибудь сбил. Сегодняшней ночью я сыт по горло приключениями и хочу выспаться.
– Нет уж. От тебя несет перегаром.
Фил открыл бардачок, вытащив оттуда желтую упаковку жевательной резинки «Джуси Фрут».
– От тебя тоже воняет как из навозной ямы. Пожуй.
– Не надо. Щас остановимся, я какой-нибудь хот-дог куплю. От этого борща из младенца у меня до сих пор изжога. Фил?
Молодой человек ритмично двигал челюстями, жуя жвачку, и спокойно посмотрел на Карпыча, которого буквально колотило от страха.
– У тебя под ногтями кровь.
Фил взглянул на руки, затем выбросил в окно смятый фантик.
– Что ты предлагаешь? Заехать в соседнее село и поискать салон красоты, чтобы мне сделали маникюр?
– Я слышал, что сейчас менты придумали кучу навороченных приспособлений, – стараясь говорить ровно, произнес Карпыч. – Эти штуки вычисляют каплю крови, которую затерли тряпкой вместе с мылом и стиральным порошком. Любой след найдут!
– Забудь об этом.
– Забыть? У меня бампер разворочен, крыло помято! И эта ночь… Что было ночью, Фил? У меня до сих пор перед глазами седые волосы, что ты срезал с этой девки! Ведь она была темноволосой, почти как цыганка!
– Это была седая ночь, дружище.
– Мы ехали к Кролику, – продолжал Карпыч. – А приехали в какую-то глушь…
– Случившееся было сном. А что подумал Кролик, никто и не узнал. Потому что он был очень воспитанным.
Карпыч сунул Филу под нос ладонь, на тыльной стороне которой краснели четыре дырочки с воспаленной вокруг кожей.
– А как же вилка, братуха? Ты думал, что я серая тень! И чуть не убил меня!
– Заткнись уже! – разозлился Фил. – Все серые тени спят! Единственные тени, которые я сейчас вижу, – это тени от деревьев!
Некоторое время они, зевая, ехали в полном молчании. Наконец Фил подал голос:
– Если тебя так гложет совесть, давай заедем в храм. Тут полно старых церквей. Поставим свечки за мертвых. Помолимся, очистимся от грехов.
– Правда?
– Вполне. Только надо закрыть глаза и представить, что с тебя стекает вся грязь. И тогда, типа, ты вроде как ничего плохого не делал.
– Это называется «исповедь», – сказал Карпыч.
Тренькнул пейджер, принимая новое сообщение, и Фил, сняв его с пояса, вгляделся в текст. Лицо его оживилось:
– Намечается новая туса. Сегодня вечером у Дрона.
– У Дрона?
– Ага, тот крендель из Химок, помнишь? Кролик пишет, что надыбал травы. Еще возьмет с собой ящик водки. Решил реабилитироваться после косяка со своей дачей. Так что надо хорошенько выспаться перед гулянкой.
– Мы же вроде в церковь собрались, – напомнил Карпыч, но Фил отмахнулся:
– Церковь подождет. Заедем в магаз, уже давно все торговые точки открылись. Лично я хочу пива, глотка пересохла. И домой, спать.
Карпыч в знак согласия кивнул. Ему самому жуть как не хотелось ехать в храм. Как-то неуютно он там всегда себя чувствовал.
– Включи музон, – сказал Фил. – Самое время для «Cannibal Corpse».
Карпыч, хихикнув, потянулся к диску на приборной доске.
Черный «Мицубиси» мчался по асфальту в сторону города, и солнечные лучи отбрасывали на дорогу серую тень от него.
Седая ночь была уже в прошлом, новый день вступал в свои права.

* * *

Ноготь. Юрий несколько раз моргнул, как если бы пытался избавиться от соринки, застрявшей в глазу. Ноготь не исчезал. Он лежал прямо перед его лицом, бледно-голубого цвета. Ноготь от большого пальца ноги. Юрий приподнялся, не отрывая взгляда от ногтя, мучительно думая, что же такого примечательного в этом ногте. Хотя совсем недавно наверх отправили Жанну. Возможно, ее ноготь остался на полу…
«Ногти Жанны был окрашены другим лаком», – подсказал ему чей-то чужой голос, и Юрий содрогнулся. Уж очень…
Уж очень он был похож на голос его жены, Аллы, которую он задушил на даче много лет назад. А потом поимел еще теплую, но уже мертвую.
«Догадайся, чей это ноготок», – усмехнулась Алла, и Юрий подскочил как ошпаренный. Запоздалая, смутная, как дымка, догадка уже целую минуту томилась где-то на задворках его сознания, хотя он и так уже все понял.
Кристина! Кристиночка!
Он принялся лихорадочно оглядываться в поисках стопы дочери. Она ведь всегда была рядом!
Мельком взглянул на трепетавший болью обрубок руки, и его бросило в дрожь. Несчастная рука раздулась и стала похожа на полено, черные пятна, словно щупальца, неумолимо ползли вверх и почти добрались до плеча. От разлагающейся плоти смердело, как из ямы с трупами.
Юрий ударил себя в локоть, затем еще раз. Никаких ощущений. Стиснув зубы, он принялся скрести ногтями по плечу, и только тогда его затуманенный мозг уловил болевой импульс. С огромным трудом он заставил свое внимание вновь переключиться на ноготь.
Подобрав его, Юрий попытался встать, но его зашатало, и он упал. Его охватил страх. Он что, умирает?! И где нога его Кристины?! Без нее он чувствовал себя совершенно беспомощным и растерянным, как потерявшийся ребенок на оживленной улице…
Пронизывающий взгляд остановился на Рэде. Пожилой режиссер стоял в углу, с холодным безмолвием наблюдая за ним. Завернутый в простыню ребенок лежал за его спиной и агукал.
– Рэд, старик…
Есин предпринял еще одну попытку встать, и это ему удалось. Правда, как-то странно дрожали колени, будто все кости в нем заменили на поролон и вату, а голова налилась свинцом.
– Я… не могу найти одну вещь…
– Я выбросил ногу в ведро, – сдержанно ответил Локко. – Извини.
Юрий сделал шаг вперед. В голове что-то вспыхнуло, на секунду ослепив мужчину, и он непроизвольно вытянул руки вперед, как слепой. Еще шаг. Еще, и вот он возле ведра. Действительно, стопа Кристи лежала внутри, наполовину погрузившись в грязно-желтую жижу.
– Тебе придется вынуть и отмыть ее, старик, – сказал Юрий. – Никто не просил тебя брать чужие вещи. А тем более выкидывать их в сортир.
– Я не буду этого делать. Протухшему куску мяса место в помойной яме.
– Ты это сделаешь. Или я заставлю тебя выпить это ведро.
На высоком лбу Рэда выступили бисеринки пота.
– Тебе сейчас не об этом надо думать. До начала фильма осталось шестнадцать минут, Юрий.
– Я не Юрий. Меня зовут Фил.
Новый шаг, теперь в сторону Рэда. Потом еще один. Вспышки продолжались, перед потухшим взором умирающего сверкала волшебная радуга всей палитры красок.
– И ты знаешь, что мне нужно.
Глаза Рэда потемнели, ноздри хищно раздулись:
– Ребенка ты не получишь. Это не его война. Ты сам должен оплатить свой сеанс.
Еще шаг.
– Я все равно… заберу его у тебя.
Еще.
– Убери топор, – сказал Юрий. – Ты не умеешь с ним обращаться. Потому что в своей жизни физическим трудом не занимался.
Веко режиссера дернулось.
– Может быть, и не занимался, но тем не менее я починил топор, как сумел, – промолвил он. – На один удар хватит. И будь уверен, я не промахнусь.
Юрия повело в сторону, и ему пришлось взяться за спинку стула рукой, иначе он снова растянулся бы на полу. Он зажмурился, снова открыл глаза и испуганно вскрикнул.
«Твою мать!» Он был готов поклясться, что в какую-то долю секунды он вновь оказался в том старом доме, где они с Карпычем-Алексеем растерзали ту несчастную молодую женщину. Вон кровать, вон пропитанное кровью одеяло, а вот и она сама… Скальпированная, с отрезанными кистями и ступнями, дергается на полу в конвульсиях…
– Нет! – дребезжащим голосом крикнул он. Покосился на разлагающуюся руку. Кажется, она стала еще больше, превратившись в гигантскую черную опухоль. Да, да, больше и тяжелее, и эта жуткая штука тянет его к полу, как мешок цемента!
– Сначала рука, – прошептал Юрий. – Потом найти Карпыча.
«Или наоборот?» – усмехнулся голос Аллы.
Юрий уставился на Рэда:
– Где мой приятель? Где Карпыч?
В глазах Рэда отразилось изумление:
– Он на весах. Ты забыл?
С трудом удерживая равновесие, Юрий неуклюже развернулся. Его мозг заклинило, словно зависший компьютер, перегруженный запросами. Тускнеющий взор остановился на пиле, валявшейся рядом со стульями, и он, нагнувшись, взял инструмент. Ноги пленника разъехались в стороны, и он снова упал.
«Карпыч мертв, идиот, – холодно сказала Алла. – Ты разрубил его. Неужели ты правда ничего не помнишь?!»
Но Есин уже все вспомнил, мозг, хоть и с пробуксовкой, снова заработал. Но от осознания страшной правды его охватила паника, а головная боль еще сильнее стиснула его виски. Казалось, еще немного – и голова лопнет, как перезрелая тыква.
Самое жуткое было в том, что уцелевшим краешком рассудка он все еще понимал происходящее. Понимал, что разум покидает его. Понимал, что силы его на исходе и он умирает. Понимал, что ничего не может сделать для спасения дочери, и это страшило его больше всего.
– Спокойно. Все… хорошо, – вслух произнес Юрий, поудобнее обхватывая пилу пальцами. – Сначала – плата за кино. Потом разберемся с Рэдом. Потом освобожу Кристину. А там… там видно будет.
Пока Юрий готовился к очередной ампутации, озвучивая вслух свои намерения, Рэд даже не шелохнулся. На данном этапе его личный план состоял из одного пункта – обезопасить себя и ребенка от этого однорукого сумасшедшего. Малыш за его спиной продолжал беззаботно агукать, с интересом вертя головой по сторонам.
Тем временем Юрий пристроил полотно пилы на уровне плеча. Поразмыслив, он решил, что пилить кость в этом месте будет значительно сложнее, и переместил зубья на сгиб локтя. Грязно-серая кожа, пожираемая некрозом, вызвала у него ассоциации с потрескавшимся пергаментом.
– Знаешь, почему у меня больше не было жены, Рэд? – спросил он. Не дождавшись ответа, сказал: – Я ведь пытался найти себе новую бабу… После того как убил Аллу вместе с этим… любителем чужих вагин.
Он провел пилой по руке, завороженно глядя, как послушно разъехалась в стороны кожа. Затем еще раз, увеличивая разрез. Запузырилась кровь, черная и густая, как расплавленная смола. Боли почти не было, только странное ноющее жжение, как от татуировочной иглы.
– Открою тебе секрет, – снова заговорил Юрий, продолжая пилить. – После смерти жены у меня никогда не вставал на живых баб. Чего я только не пробовал, даже таблетки принимал. И тогда однажды я провел эксперимент. Задушил колготками одну шлюху прямо в машине. Представляешь, Рэд? У меня была эрекция, как у семнадцатилетнего! Не поверишь, я драл ее до утра, пока не взошло солнце! Вот так.
Пила легко рассекла больную плоть и наткнулась на кость. Юрий хмыкнул. Он справится. И не с таким справлялся…
– Карпыч убивал бомжей, а я душил проституток… Ездил по провинциальным городкам… снимал дешевых шлюх… душил и трахал их до изнеможения…
Юрий стал пилить кость, глядя немигающим взглядом на быстро расширяющуюся рану. Боль притупилась, хотя кровь продолжала вытекать гнойным ручьем.
– Скольких ты убил? – с отсутствующим видом спросил Рэд.
– Точно не помню. Кажется, четырнадцать. Я… Я пытался найти нормальную бабу! – визгливо выкрикнул Юрий. Его губы тряслись, сердце с силой колотилось в грудную клетку, будто желая вырваться наружу. – Но у меня не вставал! И все это после того случая!
– Посмотри наверх, Юра.
Железные зубья неожиданно застопорились, пила застряла в кости. Юрий перевел дух. Ему нужно немного отдохнуть. Ведь осталось совсем ничего!
– Юра, – снова позвал Рэд. – Просто взгляни наверх.
– Ты проклял нас всех своим фильмом, старый упырь! – простонал Юрий, будто не слыша режиссера. Он рванул пилу на себя, звук треснувшей кости отозвался болью в черепе. Еще несколько судорожных движений туда-сюда – и рука повисла, удерживаемая лишь лоскутом кожи с мышцей. – Никто из нас не обрел счастья! Все в могиле! На весах! И в этом твоя вина, чертов гоблин!
Он выругался – зубья пилы запутались в развороченной плоти, и обрубок почти отпиленной руки бестолково болтался. Издавая жалобные всхлипы, Юрий отшвырнул пилу и дернул здоровой рукой за культю. В глазах потемнело от боли, и он даже порадовался этому – организм еще на что-то реагирует. А значит, он еще жив. Пока что жив.
Еще один рывок. И еще. Удивительно, какой крепкой может быть кожа!
Рэд с суеверным ужасом смотрел, как сидящий на полу безумец остервенело дергает почти отпиленную руку, выдирая ее из сустава. Когда ему это удалось, Юрий кинул пилу в стекло и встал, шатаясь.
– Вот мой платеж… – прохрипел он.
Ему почудилось, что рука пульсирует, как живая. Словно… словно он держал не собственную отпиленную конечность, а рыбу, которую только что вытащили из воды, скользкую и извивающуюся. Юрий даже поднес руку к глазам, чтобы убедиться, что он ошибается. Затем он оглянулся по сторонам:
– Где… ведро? Куда класть?!
– Его не было, Юра, – ответил Рэд. – В восемь утра бросили бутылку с молоком для ребенка. В этот раз не дали даже воды. А в девять утра… спустили это. Я говорил тебе, но ты не слышишь.
Юрий медленно поднял голову. Из люка в потолке свисала веревочная петля. И как он сразу ее не заметил?!
– Почему… почему ты решил, что петля для меня?
– Не знаю. Но, наверное, смерть в петле предпочтительнее той смерти, какой умерли Жанна с Алексеем, – хмуро ответил Рэд.
Юрий снова посмотрел на веревку. Странное дело, петля завораживала и манила его, словно стакан прохладной воды для страдающего жаждой. Будто мягкая кровать, которую он не видел целых десять дней и на которую хочется плюхнутся и уснуть, позабыв обо всем на свете. Импровизированная виселица притягивала его как… долгожданная свобода.
– Я не полезу в нее, – вырвалось у него. – Я… не хочу умирать. Я хочу увидеть дочь!
Он стоял, с серьезным выражением лица разговаривая с веревкой, а кровь, вытекающая из страшной раны, образовывала на полу черную лужу.
– Я хочу видеть Кристину, – отупело повторил Юрий.
– У тебя нет выбора, – сказал Рэд, и тот, словно получив негласную команду, заковылял к стеклу. Прижавшись к нему кровоточащим огрызком, Юрий начал звать дочь. Его воспаленные глаза остановились на электронном табло. 9:58.
– Я все понял, – с надеждой проговорил он. – Там, наверху… все закончилось! Ведь музыки нет, Рэд! Ты слышишь? Они мертвы! Они умерли, Рэд! Нам надо выбираться отсюда!
Режиссер лишь плотнее сжал губы.
Когда на экране цифра 58 сменилась на 59, весы исчезли, и на мониторе появилось изображение прозекторского стола. Только на этот раз вместо матери Алексея на нем было распластано неподвижное тело Кристины.
У Юрия отвисла челюсть. Ослабевшие пальцы разжались, выпуская ампутированный обрубок.
– Кристи… девочка моя, – с трудом ворочая языком, выговорил он.
– Привет, Фил. У тебя две минуты, прежде чем мой брат отрежет ей обе руки, – раздался невозмутимый голос Оха. Словно в подтверждение этого, послышался звук заведенной бензопилы. – Кстати, вам всем передавал привет Таро. Он успел сделать это перед смертью. Бедолага склеил ласты час назад, все-таки подавившись своей книгой. По иронии судьбы, в его глотке застряла именно та страница, где он описывал смерть несчастной женщины… Но я отвлекся, Фил. Время пошло. Осталось полторы минуты.
– Полторы? – переспросил Юрий, но Ох уже вышел из эфира.
– Лезь в петлю, парень, – посоветовал Рэд. – Другого выхода нет. Иначе они убьют твою дочь.
Покрасневшие глаза Есина заполнились слезами.
– Не трогайте ее, – всхлипнул он. Проковыляв к виселице, он задрал голову. Каплеобразная петля была так высоко, что, даже если бы Юрий вытянул здоровую руку, он едва коснулся бы веревки кончиками пальцев.
– Я… не могу, – захныкал он.
– Встань на стул.
Юрий послушно закивал. Сейчас он больше всего смахивал не на хладнокровного убийцу, а на растерянного ребенка, который нуждался в подсказке. Несколько секунд он озадаченно таращился на стул – взобраться на него казалось ему равносильно покорению Эвереста. Все тело скручивало и выворачивало наизнанку, он стремительно слабел от обширной кровопотери.
Стоная и поскуливая, он все-таки сумел вскарабкаться на железное сиденье. Некоторое время он сидел на корточках, переводя дыхание. Перед глазами клубился пурпурный туман, сквозь который едва-едва проглядывалась петля. Она зловеще покачивалась. Юрий встал во весь рост, вытянув руку, нащупал шершавую поверхность веревки.
– Я хочу… поговорить с Кристи, – запинаясь, сказал он.
– Вряд ли это получится, Юра. Похоже, она под наркозом, – произнес Рэд.
По впалым щекам Есина бежали слезы. Подтянув веревку к себе, он не без труда просунул голову в петлю. Потом заговорил извиняющимся тоном, словно оправдываясь:
– Я думал, это кино должно закончиться иначе. Мы собирались уехать… с Карпычем… Я все помню… Хотели заехать в храм и помолиться… Вечеринка у Кролика… «Джуси Фрут»… Я… – Не выдержав, Юрий зарыдал: – Я всегда любил ее… У меня больше никого нет, кроме Кристины… Всю свою жизнь… я делал все ради нее… Господи, как глупо… что все так закончилось… Рэд?
Их взгляды пересеклись, и у обоих в глазах стояли слезы.
– Поторопись, Юра, – прошептал режиссер.
– Помолись за мою дочь. Прошу тебя.
И, прежде чем Локко успел открыть рот, он шагнул в пустоту. Под весом мужчины веревка, резко натянувшись, заскрипела. Дергающиеся туфли Юрия не доставали до пола всего несколько сантиметров.
– Прощай, Фил, – вздохнул Рэд. – Точнее, Юра…
Он опустил топор. Мельком глянул на костяшки пальцев, побелевшие от напряжения.
– Это не я проклял вас своим кино, – сказал он. – Вы все были такими задолго до съемок «Седой ночи». Просто я сумел разглядеть в вас то, что мне помогло создать неповторимый и уникальный фильм. Я выбрал три жемчужины из тонны невзрачных раковин.
«Четыре, – поправил его внутренний голос. – Четвертая жемчужина – покойная Ирина».
Режиссер вновь посмотрел на висельника. Юрий умирал долго и мучительно, его лицо уже посинело, язык вывалился наружу, а тело продолжало дергаться и вздрагивать, будто по нему, уже мертвому, пускали разряд тока. Вылезшие из орбит глаза слепо таращились на экран, который снова был черным.
– У тебя полчаса, чтобы разделать этого шизофреника, – зазвучал голос Оха. – Или ты думаешь, что со смертью Фила все закончилось? Пятый сеанс, хоть и с опозданием, будет показан!
– Мать вашу, – сорвалось с губ Рэд. – Может, уже хватит?!
Ох залился смехом.
– Все только начинается, гомик. У тебя есть пила и топор. Если этот болтающийся крендель не будет лежать на весах в разобранном виде, Эх займется его дочерью. Ты ведь не хочешь брать на себя еще один грех?
Рэд не хотел. Он уже вообще ничего не хотел. Пожалуй, кроме одного – как можно быстрее оказаться на воле.
– Время пошло, гомик.
Рэд заскрежетал зубами.
Ладно… они еще узнают, какой он гомик…
Наверху послышалась какая-то возня, и в следующий миг тело Юрия тяжело шлепнулось на залитый кровью пол.
«Перерезали веревку», – понял Рэд. И на этом спасибо. Он даже не хотел думать о том, как пришлось бы вынимать из петли Есина, чтобы выполнить задание Оха. Разве что распиливать труп по частям, снизу доверху, как колбасу.
Из угла раздался плач ребенка, но Рэд даже не оглянулся. Он снял с себя заскорузлую от грязи и пота сорочку, подобрал пилу и опустился на колени перед бездыханным телом.
– Наверное, вам всем надо было с этого начинать, – сказал он, делая первый распил на уцелевшей руке Юрия. – Просто покончить с собой. Все предельно ясно, и чаша заполнена…
Заиграла музыка. Как всегда, незабвенная классика, на этот раз пространство «кинотеатра» наполнилось чудодейственными и неповторимыми звуками «Волшебной флейты» Моцарта.
Разделавшись с конечностями, Рэд смахнул со лба пот и взглянул на часы. Шестнадцать минут. Что ж, принимая во внимание его возраст и то, что разделкой трупа ему приходилось заниматься, по сути, второй раз в жизни (первой была Жанна), результат неплох…
Впрочем, самое главное и трудное было впереди – туловище. Нужно хотя бы успеть отделить тазовую кость, иначе все вместе не влезет в контейнер…
Во время работы неожиданно лопнула пила, и Рэду ничего не оставалось, как взяться за топор. К счастью, его хватило не только на один удар. После очередного удара, которым он пытался развалить надвое позвоночник, сверху опустился трос с контейнером из коричневого пластика.
Когда режиссер расчленил труп, то едва держался на ногах. Он тяжело и хрипло дышал, а выглядел так, словно его поливали кровью из шланга.
– Вот и все, парень, – выдохнул он, глядя в остекленевшие глаза Юрия. Схватив за волосы голову мужчины, Рэд положил ее сверху в контейнер.
– Браво, Рэд, – похвалил Ох, когда забитое доверху ведро поползло наверх. – Не ожидал подобного героизма от субтильного режиссера…
– Довольно! – Локко было трудно даже говорить, каждое слово требовало усилий. – Прекращайте прикалываться!
На его глазах здоровяк в комбинезоне подошел к весам, привычным движением вываливая в чашу последний «платеж».
Во второй заход Рэд загрузил в контейнер части туловища. Все это время из динамиков, не переставая, звучала чарующая музыка величайшего австрийского композитора.
Эх вытряхнул в чашу остатки плоти, прилипшие ко дну ведра, и камера вплотную приблизилась к вороньим клювам – указателям равновесия. Клювик с чашей должников застыл всего на пару миллиметров выше противоположного, на чаше которого находилась бронзовая скульптура.
– Недобор, старик, – заметил Ох. – Я тебя не обманываю.
Рэду начало казаться, что он окончательно сходит с ума.
– Что ты хочешь от меня?! Чтобы я отрезал свой член и положил его на чашу?!!
– Вряд ли твоего стручка будет достаточно, – невозмутимо отозвался Ох. – К тому же речь идет не о тебе. Ты можешь засунуть в ведро ребенка. Фил был прав. То, что вышло из Жанны, является частью ее самой. Решай, или Эх разрежет на куски девчонку.
Рэд со страхом посмотрел на малыша. Несмотря на происходящее, тот умудрился заснуть и теперь преспокойно сопел, лежа на спине и раскинув руки в стороны.
С гулким стуком опустилось ведро.
Режиссер поднялся, заторможенно оглядываясь по сторонам. Его тонкие губы беззвучно шевелились. Почти весь пол помещения был залит кровью, которая еще не успела свернуться. Взор режиссера уткнулся в собственную сорочку, которую он снял с себя перед «работой».
– Хрен вам, – пробурчал он, взяв рубашку. – Все будет по правилам.
Встав на четвереньки, Рэд принялся вытирать пол. Как только сорочка пропитывалась кровью насквозь, он тут же выжимал ее в ведро. Липкая багровая жижа лениво струилась между пальцами, постепенно заполняя емкость. Десять минут однообразной работы – и вскоре вытирать было практически нечего.
Ребенок продолжал мирно спать.
– Ну? – прохрипел Рэд, цепляя булькающее ведро к тросу. По его мнению, литра полтора в нем было точно. – Все по правилам, ублюдок?!
Трос начал медленно подниматься.
Еще через пять минут Эх аккуратно слил кровь в чашу, и указатель равновесия медленно качнулся вниз. Теперь медные клювы располагались друг напротив друга.
– Вот так, едрить вас за ногу, – прошептал Рэд, улыбаясь. – Получилось…
– Получилось, – подтвердил Ох. – Молодец, проявил смекалку. Ну а теперь займемся тобой, старый педрила. Только вначале посмотрим фильм. Война войной, а кино по расписанию…

Часть 3

«Если бы кинопроизводители строили самолеты, они бы терпели катастрофы во время первого же вылета…»
Жан-Люк Годар

«У всякого безумия есть своя логика».
Вильям Шекспир

1995 год, Истринский район,
дер. Алексеевка

– Смена окончена, – хрипловатым голосом объявил Рэд и выключил камеру. – И фильм, кстати, тоже. Я вас поздравляю, друзья.
Тридцатипятилетний начинающий режиссер Рэд Локко сидел по-турецки на древнем, продавленном диване, сплошь заляпанном свежей кровью. Темные густые волосы мужчины, еще не тронутые сединой, свободно ниспадали на узкие плечи. В левом ухе поблескивала серебряная сережка в виде крошечного револьвера. На Локко были светлые выцветшие джинсы и хлопчатобумажная белая рубашка, поверх которой была надета кожаная жилетка с вышитой на спине коброй.
Ирина Воробьева неподвижно лежала на дощатом полу в густеющей луже крови – скальпированная, с рассеченным животом и ампутированными конечностями. Белое как мрамор тело изувеченной «актрисы» было похоже на гротескно-жуткое изваяние сумасшедшего скульптора.
Рэд с бесстрастным видом буддийского монаха скрутил «косяк», и вскоре к терпкому запаху крови, витавшему в помещении, добавился сладковатый аромат травки.
– Накрой ее чем-нибудь, – сказал режиссер Алексею, который с видом контуженого сидел на полу, раздвинув голые ноги. Мутный, осоловелый взгляд молодого человека ничего не выражал.
– Мне надо выпить, – только и смог выговорить он, начиная подниматься.
– На кухне коньяк, – сообщил Рэд, выпуская изо рта колечко дыма. – Только не надирайтесь. Нам еще тут прибираться.
Он внимательно посмотрел на долговязого мужчину лет двадцати семи – тридцати с копной непослушных курчавых волос. Он молча сидел на самом краешке стула, ощупывая рукой заплывший глаз.
– Как поживает наш звукорежиссер? – ехидно поинтересовался Рэд. – Не сильно тебя приложил Юрик? А, Серега?
Сергей убрал руку, переместив ее к скривившимся губам. Его глаза выпучились, лицо налилось кровью.
– Все понятно, – кивнул Рэд. – Если блевать – то вон там. Беги, еще успеешь.
Нетвердо перебирая худыми ногами, звукорежиссер поспешил на кухню. Спустя секунду оттуда донеслись недвусмысленные звуки.
– Ты, сучонок! – выругался Юрий, находившийся также на кухне. – Забрызгал мне джинсы!
Пьяно покачиваясь, парень вошел в комнату, держа в руке открытую бутылку коньяка. Обнаженный по пояс, он, как и Алексей, был весь покрыт разводами крови, а его голову «украшал» парик из срезанного скальпа Ирины.
– Леша, я тебе сказал накрыть ее! – повысил голос Рэд.
Раздраженно фыркнув, Алексей подобрал с пола окровавленную простыню и бросил ее на мертвое тело женщины. Икнув, он обратился к Юрию:
– Дай… мне тоже парик померить, братан.
Тот игриво повел плечами, наматывая на палец поседевший локон:
– Фигушки. Это мои волосы.
– Ладно, поиграйся еще. Тогда гони пузырь. – Алексей протянул руку, и Юрий отдал ему бутылку.
В дверном проеме появился Сергей, на его щетинистом подбородке еще остались следы рвоты.
– Вы… что вы наделали? Нам всем писец, разве не понимаете? – отдышавшись, испуганно проблеял он. Звукорежиссер старался не смотреть на труп, но его глаза помимо собственной воли возвращались к страшному зрелищу. – Там на кухне… ее руки… И ребенок в кастрюле! Вы все сошли с ума! Что за таблетки ты нам дал, Рэд?!
– Угомонись, Сережа, – сказал Рэд. – Ночь и так выдалась напряженная, тебе нужно расслабиться. Хочешь затянуться?
Он протянул дымящийся «косяк», но Сергей замотал головой.
– А где наш ассистент? – полюбопытствовал Рэд. – Ваня?
– Спит с Жанной, – ответил Алексей. Сделав жадный глоток коньяка, он поперхнулся и закашлялся. – Он еще на половине съемок фильма отрубился. Оба пьяные вдрабадан.
– Разбудите их, – велел режиссер. – Юрик, займись. Пора приходить в себя. Если Жанна начнет истерить, сделай ей укол.
Юрий кивнул и уже хотел было отправиться в соседнюю комнату, как его за плечо ухватил Сергей:
– Ты мне глаз разбил, скотина.
Юрий недобро усмехнулся:
– Если не уберешь лапу, я тебе второй «фонарь» поставлю. Меньше нужно было психовать.
– Вы убили ребенка.
– Ты знал, на что шел.
Звукорежиссер побледнел.
– Вы сказали, что это будет спившаяся бомжиха, – напомнил он. – А привезли обычную бабу… Да еще на последних неделях беременности!
– Пошел на хер, – сплюнул Юрий.
В недрах старого дома послышался неясный гул, кто-то выругался, и через минуту в комнате появился коренастый молодой человек. На нем был спортивный костюм, светлые жидкие волосы всклокочены после сна, лицо слегка отекшее. Сделав два шага, он тяжело опустился на диван, ошеломленно глядя на коченеющее тело, небрежно прикрытое простыней.
– А вот и Ваня, – хихикнул Алексей.
– Рэд? – осипшим голосом заговорил Иван. – Рэд, что все это было? После твоих колес… я думал, у меня глюки… Но… – Он судорожно потер глаза, будто пытаясь таким способом стряхнуть с себя обрывки сна и окончательно вернуться в реальность. – Вы все заранее продумали, – заключил он. Поднявшись с дивана, ассистент опасливо приблизился к трупу и потрогал холодную шею. Убедившись, что женщина мертва, он с ужасом оглядел собравшихся: – И что теперь делать? Идиоты! Вы же убили ее!
– Мля, еще один душещипательный мудак, – закатил глаза Юрий.
– Это не убийство, глупец, – улыбнулся Рэд. – Вот эта леди, что лежит сейчас перед нами, принесла себя в жертву, только и всего. В жертву гениальному фильму. Вот увидите, мое кино ждет абсолютный и головокружительный успех. Вы все прославитесь!
– Мне не нужна слава в тюрьме, – пробормотал Иван. – За то, что вы сделали, нам дадут пожизненный срок! Я не хочу быть соучастником преступления! Вы самые настоящие психи! – Он подошел к пыльному подоконнику и взял с него свою куртку. – Зачем только я с вами связался… – простонал он, увидев на ней капли крови.
Ассистент не заметил, как Рэд с Юрием обменялись многозначительными взглядами, после чего режиссер провел по шее ребром ладони. С этой минуты участь Ивана Рогожина была решена.
– Ты куда, Ваня? Ванька-Встанька? – засмеялся Алексей. Он поправил трусы, оттянув их в стороны большими пальцами. Присохшая к запекшейся крови материя с трудом отлипла от кожи, а когда он отпустил пальцы, с хлопком вернулась обратно.
– Уйди, Леха, – угрюмо ответил Иван. – Мой вам совет: звоните в ментовку. Может, на суде скостят пару лет… Или в «дурку» отправят. Тебе, Рэд, там самое место.
Локко затушил «косяк» прямо об истертую обшивку дивана.
– Ты совершаешь серьезную ошибку, парень. Если бы ты продолжал работать со мной, у тебя были бы отличные перспективы. К сожалению, ты выбрал другой путь. Правильно ли я тебя понял, что ты собираешься в милицию? Ты уже стал соучастником преступления. Так что вряд ли тебе удастся отделаться показаниями.
– Хрена с два, – возразил Иван. – Я всего лишь ассистент и художник по костюмам. И я проклинаю день, когда согласился сотрудничать с вами.
– Парни, это очень плохой поворот событий, – поддержал Ивана Сергей. – Я тоже не подписывался на мокрое дело. Рэд сказал, что максимум эту подставную девку изобьют. Но… сварить заживо ребенка, пытать женщину до смерти… Это перебор. И «перебор» – еще очень мягко сказано…
Юрий неторопливо прошествовал к выходу и, повернувшись, упер руки в бока.
– Никто отсюда никуда не выйдет, пока мы не приберемся здесь. Потом будем решать, как действовать дальше. Как обеспечить себе алиби и получить гарантии, что никто не станет болтать языком.
– Приберемся? – воскликнул Иван. – Вы что, сдурели?!
– Вань, не суетись, – сказал Алексей, протягивая молодому человеку бутылку коньяку. – Жахни сто граммов. И вообще… Рэд говорил, на Западе мясные хорроры только так и снимают… Как это… снафф-видео.
– Убивают беременных? – тихо спросил Сергей. – И варят младенцев, как холодец?!
Видя, что Юрий продолжает загораживать выход, Иван медленно попятился к окну. Алексей перестал улыбаться, глаза его сузились:
– Ваня, стой.
Ассистент истерично хохотнул.
– И как ты меня остановишь? – спросил он вызывающе. – Отрежешь ноги? Так давай, вон пила валяется…
Он хотел сказать еще что-то, но вдруг в его голову врезалась табуретка, которую кинул в него Юрий. Край сиденья угодил Ивану в лоб, содрав кожу и слегка оглушив его, отчего он сполз на пол, ошарашенно тряся головой.
– Очень жаль, Ваня, – обронил Юрий. Держа в руках веревку, он подошел к ассистенту и встал у него за спиной. – Рэд давал тебе шанс, но ты оттолкнул протянутую руку помощи.
– Нет, не надо, – залепетал Иван, но петля уже захлестнула его шею.
Корчась и хрипя, Иван тщетно пытался просунуть под веревку пальцы, но в этот момент к нему метнулся Алексей и с силой ударил парня в грудь. Тело Ивана обвисло, будто все кости стали мягкими и податливыми.
– Morbida facta pecus totum corrumpit olive, – зевнул Рэд.
Сергей оцепенело смотрел на происходящее. Режиссер заметил, как на брюках молодого человека расплывается влажное пятно, и его тонкие губы тронула усмешка.
– А ты куда намылился?! – взъярился Алексей. Подхватив залитый кровью топор, он двинулся на Сергея.
– Стой, где стоишь! – неожиданно заорал звукорежиссер, и Балашов замешкался.
– Стой, – повторил Сергей, приходя в себя. Сейчас он ненавидел себя за намоченные штаны, но ничего не попишешь – организм реагирует на стресс быстро, по-своему и не советуется с мозгом.
– Жаль, я убрал камеру, – слезая с дивана, сказал Рэд и возбужденно потер ладони. Его взгляд остановился на отвертке, валявшейся у покосившегося стола. – Я даже не предполагал, какое продолжение будет у фильма.
– Опусти топор, или я затолкаю тебе его в зад, – пригрозил Сергей. – Вам мало убийства матери и ребенка?! Решили разделаться со свидетелями?!
Юрий, закусив от напряжения губу, продолжал душить Ивана. Наконец тот дернулся в последний раз и затих. Выпученные глаза ассистента невидяще таращились в потолок с отслаивающейся штукатуркой.
– У нас тут, гляжу, Рэмбо нарисовался? – вполголоса спросил Юрий. Скрутив веревку в небольшой моток, он аккуратно положил его на диван и подхватил лежавшую на полу табуретку. – Померяемся мускулами, Сереня?
– Сука, – с ненавистью выдохнул Алексей и бросился вперед.
К его изумлению, Сергей молниеносно нырнул вниз и коротким ударом отбросил его к шкафу. Алексей не удержался на ногах и загремел на пол, выпустив из руки топор.
– Метко, – похвалил Юрий, и Сергей резко обернулся.
– Вы что творите, мать вашу? – с отчаянием выкрикнул он. – Может, хватит?!
Юрий поднял над головой табурет и оскалился. Он подался вперед, но звукорежиссеру снова удалось избежать удара. Он проворно ушел в сторону, и тяжелый табурет с гулким стуком обрушился на шкаф, оставив в дверце глубокую вмятину. Едва Юрий успел развернуться к противнику, как кулак Сергея врезался ему прямо в челюсть. Перед глазами Юрия все зашаталось. Он сделал неуверенный шаг назад и опустился на пол, прямо на холодеющее тело Ирины. Свежесрезанный «парик» с его головы слетел и шлепнулся на дощатый пол.
– Завязывайте, парни, – сказал Сергей, тяжело дыша. Он не видел, как сзади, неслышно ступая босыми ногами, к нему приближался Рэд. – Мы все были под наркотой и не понимали, что происходит. Это все Локко, гребаный шизоид.
Договорить звукорежиссер не успел – в его шею уже по самую рукоятку вонзилась отвертка. Потом еще раз. В третий раз Рэд ударил, когда Сергей уже распластался на полу. Из черных дырок толчками выплескивалась кровь, которую умирающий безуспешно пытался остановить слабеющими пальцами.
– У нас был уговор, мальчик, – грустно произнес Рэд, вытирая отвертку о краешек простыни. – Жаль, что ты выбрал другую сторону баррикады.
– Что с ним? – спросил Алексей, потирая ушибленную грудь. – Он…
– Кажется, он немножко того, – сказал Юрий. – Умирает.
Сергей зашелся в кашле, изо рта потекла кровь.
– Рэд?!
Услышав женский голос, режиссер повернул голову. Жанна, белая как смерть, держась за дверной косяк, с ужасом оглядывала залитую кровью комнату. На ней был выцветший халат – именно в нем, по замыслу фильма, Ольга вышла встречать на крыльцо Фила и Карпыча…
– Рэд, господи… – только и сумела вымолвить она, губы молодой женщины мелко задрожали. – Что тут произошло?!
– Фильм, – коротко отозвался режиссер. Размахнувшись, он кинул отвертку в стену. Отскочив, та отлетела на диван. – Тут шел фильм «Седая ночь», и это целое историческое событие. Еще никто никогда не снимал ничего подобного. – Он приблизился к дрожащей от страха женщине и, наклонившись, поцеловал ее в губы. – Но если хочешь, для тебя это будет не фильм, а сон, – прошептал он. – Долгий и необычный сон…
– Где… где ребенок?
– В кастрюле. Хочешь попробовать?
– Ты… сумасшедший ублюдок! – закричала Жанна. – Ты обещал, что не тронешь младенца!
– Он совершенно не мучился, – попробовал успокоить Жанну Алексей, но она уже помчалась на кухню. Некоторое время там царила звенящая тишина, которую вдруг разорвал пронзительный вопль.
– Не думал, что у нашей дамы такая слабая нервная система, – заметил Рэд.
Пошатываясь, Жанна вернулась в комнату. Она почувствовала, как ее нутро наполняет ощущение ужасающей и горькой потери.
– Ты обещал, – глухо повторила она. – Про смерть ребенка в сценарии ничего не было. Тем более… про смерть в кипятке.
Ухмыльнувшись, Рэд стиснул ее подбородок своими длинными пальцами и посмотрел колючим безжизненным взором:
– Дура. Ты никогда не слышала про импровизацию?
– Отпусти меня!
Но Локко не отпустил, а лишь крепче стиснул пальцы, так, что Жанна взвизгнула от боли.
– Еще раз откроешь свой чудесный ротик, и я сниму с тебя скальп, – прошипел он. – Только не с кожей, а с куском черепа. Ты поняла меня?
Жанна утвердительно закивала, в немом ужасе глядя на рассвирепевшего режиссера. Сейчас он казался ей вампиром, графом Дракулой, который намеревался высосать из нее всю кровь.
И когда цепкие прохладные пальцы Рэда разжались, с ее губ сорвался вздох облегчения.
– А что… с ними? С Ваней и Сергеем? – разлепив губы, спросила Жанна.
– У них возникли разногласия по поводу концовки фильма, – невозмутимо ответил Рэд. Из нагрудного кармана жилетки он вытащил пачку «Кэмел» и, вынув из нее сигарету, потянулся за зажигалкой. – Они подрались и убили друг друга. Никогда не предугадаешь, как сложится финальная сцена картины. В этом одновременно вся сложность и прелесть режиссуры.
Закурив, он выпустил дым и посмотрел на Сергея. Звукорежиссер был мертв, его остекленевшие глаза с ужасом смотрели в потолок.
– Перекур, и начинаем убираться, – решил Рэд. – Если есть какие-то мысли, прошу высказаться.
– У Вани тачка, – проговорил Алексей, переглянувшись с Юрием. – Их обоих можно усадить в машину и скатить ее в реку.
– Неплохо, – оценил предложение Балашова Локко и стряхнул пепел. – Только Серегу утопим в другом месте. Если машину с Ваней найдут, а в ней будет еще и наш звукорежиссер, возникнут вопросы. Они ведь не были знакомы до этих съемок.
– А что с Ирой? – тихо спросила Жанна. Присев на корточки, она приподняла краешек простыни и тут же опустила его обратно. – Где ее волосы?
Юрий молча указал на бесформенный комок возле шкафа. Жанна не могла поверить своим глазам.
– Но они… они все седые!
– Седые волосы, седая ночь, – нараспев проговорил Рэд, затягиваясь. – Все символично, моя девочка.
– Предлагаю спалить дом, – выдвинул идею Юрий. – Пока сюда пожарные доберутся, все сгорит к едрене фене.
Рэд покачал головой:
– Труп могут установить по ДНК. Нет, лучше закопаем в сарае. Сверху навалим хлама. А потом можно и небольшой костер устроить.
– У Иры осталось трое детей, – голосом опустошенного человека произнесла Жанна.
– Глотни лучше, – сказал Алексей и протянул ей бутылку с остатками коньяка. – Полегчает.
– Давайте все выпьем, – предложил Рэд. – За наш успех и новый фильм!
Никто не возражал.

* * *

Рэду Локко изредка снились сны. Редкие и мало запоминающиеся, но именно здесь, в стальной тесной тюрьме, ставшей камерой смерти для трех актеров «Седой ночи», эпатажный режиссер увидел странный сон. Впрочем, вероятно, что именно о таком будущем, какое Рэд увидел во сне, он и мечтал всю свою жизнь…
Локко приглашен на спецпоказ «Седой ночи» на Каннский фестиваль. На нем новый иссиня-черный смокинг и кроваво-красный галстук-бабочка, на котором сверкает бриллиантик. В зале аншлаг, и Рэд с затаенным восторгом замечает среди приглашенных звезд невиданной величины – Брэда Пита, Жана Рено, Мэла Гибсона, Монику Беллуччи… А вон Деми Мур мелькает своей ослепительной улыбкой… И все они рукоплещут ему, Рэду Локко! Он в прямом смысле купается в лучах славы!
Наконец свет гаснет, загорается экран. Рэд невольно прикрывает веки – за последние дни он пересмотрел «Седую ночь» сотню раз и мог без запинки пересказать фильм полностью. Он сидит терпеливо и молча, мысленно отсчитывая в мозгу секунды до конца сеанса. И только спустя несколько минут до режиссера доходит, что в кинотеатре стало значительно холоднее. И этот странный затхлый запах…
Рэд осторожно открывает глаза. Он смотрит по сторонам и цепенеет от ужаса – его окружают трупы. Целый зал мертвецов, полные ряды высохших мумий, покрытых клочьями паутины. Локко хрипит, тщетно пытаясь выбраться из жуткого места, и когда его взгляд падает вниз, он понимает, почему не может двинуться с места – его ноги тоже мертвы, они попросту присохли к сиденью, и страшная плесень неуклонно ползет выше по телу, превращая его в высохший труп.
Внезапно кино прерывается, на экране вспыхивает изображение окровавленных весов, в чаше, словно щупальца, шевелятся отрубленные руки и ноги. Он слышит хихикающий голос Оха:
«Сколько весит твоя совесть, Рэд? Отрубить себе руку может любой дурак. А ты положи на весы свою совесть. Может, тогда чаша перевесит…»
…Он пришел в себя от надрывного плача ребенка. Малыш каким-то образом высвободился из простыни, в которую его запеленал Рэд, перекатился на засохшее пятно крови и теперь издавал пронзительные крики.
Рэд суетливо завертел головой и, заметив на полу свежую бутылочку со смесью, поспешил за ней. Она уже остыла, но это было лучше, чем ничего. Он, как смог, снова запеленал ребенка и сунул ему в рот соску. Тот сразу успокоился, но продолжал время от времени вздрагивать.
Экран неожиданно озарился желтым фоном, в центре, словно кляксы, материализовалась надпись: «Оля и Толя».
– Я тоже снял что-то вроде кино, Рэд, – послышался голос Оха. – Скажем так, это моя первая работа. Все фигурки я лепил из пластилина, а потом смонтировал мультик. Он без звука, но я буду пояснять, что к чему.
Вскоре появилось изображение колбаски розового цвета и с двумя пуговицами, которые, очевидно, были глазами. Вместо рук в колбаску были втиснуты две спички. Судя по двум клочкам материи, которые были прилеплены наверху этой штуковины, перед ним была девочка.
– Оля ждала автобус в школу, – важно заговорил Ох. – Но она опоздала, потому что проспала. Автобус уехал.
Мимо «Оли» медленно проползла еще одна колбаска, уже темно-синего цвета, по своей форме мало отличающаяся от самой «Оли». Девочка проводила «автобус» печальным взглядом и слегка сгорбилась.
– Но, к ее счастью, мимо на велосипеде ехал Толя, – продолжил Ох.
На экране появился «Толя». Точно такая же колбаска, только чуть большего размера, с неким подобием головного убора, роль которого исполняла пивная крышка. «Толя» был на некой не поддающейся описанию конструкции из ржавой проволоки, которая, по мнению Рэда, меньше всего была похожа на велосипед. С таким же успехом Ох мог назвать эту вещь космической ракетой.
При появлении «Толи» розовая колбаска гордо выпрямилась и тут же пристроилась позади новоявленного кавалера, обхватив его своими руками-спичками.
– Толя был добрым мальчиком, – прокомментировал происходящее на экране Ох. – И предложил подвезти Олю в школу.
Живое воплощение шизофрении, именуемое велосипедом, торжественно уползло прочь, увозя с собой обе колбаски.
– А потом они поженились, и у них родилось трое детей. И жили Оля с Толей до самой старости, – закончил Ох. – Ну как?
Рэд медлил с ответом.
– Если бы ты не рассказал мне сюжет своего мультика, я бы решил, что на моих глазах слиплись две сосиски, которые уехали на адском луноходе в неизвестном направлении, – наконец сказал он.
К тому времени бутылочка опустела. Видя, что ребенок окончательно успокоился, Локко поднялся, выпрямился и окинул взглядом помещение в поисках топора.
– Почему бы тебе не снимать подобные фильмы, Рэд? – спросил Ох. – Про добро и любовь.
– Потому что такой отстой не приносит денег, – буркнул режиссер. Обнаружив топор рядом с ведром, он взял его и направился к стеклу.
– Я так и знал, – обрадовался Ох. – В этом вся твоя сущность…
– Да уж, Ох, – сквозь зубы проговорил Рэд. – Куда мне до твоих художеств. Оля и Толя, мать его… Может, уже пора открыть личико?!
Он ударил обухом по стеклу. Экран погас, одновременно потускнел свет в помещении.
– В чем смысл твоего фильма, Рэд Локко? – совершенно спокойным и даже дружеским тоном спросил Ох. – Пришло время задать главный вопрос!
– Смысл в том, что на свете есть грязное первобытное зло! – выкрикнул Рэд. – И никакой справедливости на свете нет!
– Есть, Рэд.
– Нет! – проревел Локко. – И если это зло получит подпитку в виде плохого настроения или наркотика, оно вообще станет неуправляемым! Вот в чем смысл фильма! Открывай дверь!
Ответом была мертвая тишина.
– Ты испугался?! – завопил Рэд. – Или тебя попросить вежливо?! Три раза? Типа: «Елочка зажгись!» Чертов ты урод!
В нем вспыхнула животная ярость, и вкус этого ядовитого чувства опьянил его.
Он снова ударил. Замахнулся в третий раз, и вдруг в стене что-то звонко щелкнуло, и, к изумлению режиссера, громадное пуленепробиваемое стекло начало медленно отползать вправо, словно дверца шкафа-купе. В лицо оцепеневшему Рэду ударил поток прохладного воздуха, и он несколько раз судорожно вдохнул и выдохнул. С мерным гудением толстенное стекло, грязное и исцарапанное, полностью скрылось в стене. Перед режиссером высился огромный жидкокристаллический телевизор на массивных стойках.
Рэд оглянулся на ребенка. Он снова хныкал, беспокойно ворочаясь на полу.
Локко поднял топор и повернулся к экрану. Глаза пожилого мужчины сверкнули ненавистью. Ничего не говоря, он с силой ударил по телевизору. Лезвие пружинисто отскочило, но на матовой поверхности образовалась широкая трещина.
– Вот тебе пластилиновые мультики, сука, – кряхтел Рэд, раз за разом обрушивая топор на огромный телевизор. – Вот тебе «Оскар» за твое дерьмо!.. Оля и Толя, блин!
От очередного удара телевизор задрожал и рухнул на пол. Не выдержал и топор – лезвие вновь сорвалось с рукояти и с грохотом покатилось по бетонному полу. В узком помещении, где располагался телевизор, зажегся яркий свет, и Рэд с непривычки зажмурился. Краем уха он услышал, как хлопнула дверь, а когда открыл глаза, перед ним стоял Эх, здоровяк в комбинезоне. От него несло кисловатым потом и машинным маслом. Поражали руки мужчины – громадные, толстенные. Казалось, такими руками можно запросто свернуть шею быку. Сквозь дырки в маске-улыбке настороженно поблескивали черные, как битум, глаза.
– Расслабься, Рэд, – раздался мягкий голос Оха. Теперь он звучал как-то иначе, исчез так называемый диснеевский «гусиный» привкус. Более того, он стал ближе, словно Ох стоял за спиной режиссера. – Брось свою деревяшку. Игра окончена.
Локко злобно усмехнулся:
– А вот и нет.
Он успел размахнуться только один раз, потому что Эх без особого труда перехватил его руку своими стальными пальцами. Приблизившись, он одним коротким хуком отправил режиссера в глубокий нокаут. Лязгнув зубами, Рэд упал и отключился.
Ребенок, словно поняв, что его единственный и последний защитник повержен, заплакал.

* * *

Первым, что он почувствовал, когда робкие искорки сознания начали вспыхивать в обволакивающей пелене забытья, был запах. Точнее, свежий воздух.
Там, в обитом стальными листами «кинотеатре», воздуха как такового не было. Зловонная, сводящая с ума мешанина из свернувшейся и свежей крови, немытых тел, грязной одежды и испражнений – вот чем приходилось дышать в тесном бункере. Сейчас ноздри Рэда улавливали абсолютно чистый воздух, и режиссер, широко открыв глаза, жадно задышал полной грудью.
«Я в кровати», – машинально подумал Локко, ощущая телом приятную мягкость матраса. Пальцы нащупали одеяло, которым он был накрыт, и Рэд, откинув его, сел и с изумлением огляделся по сторонам.
Он находился в крошечной комнате, очень напоминающей больничную палату – койка у стены, столик, стул и санузел. Стены, полоток, кафельная плитка и даже скудная мебель – все было безупречно белого цвета. Окна в комнатке не было, но это не мешало циркуляции свежего воздуха, который поступал из вытяжки под самым потолком.
Рэд спустил ноги с койки. Ныли кости – результат десятидневного пребывания на железном полу. Ныла распухшая челюсть, по которой врезал здоровяк в комбинезоне, но сейчас Локко совершенно не думал об этом.
На стуле лежал аккуратно свернутый спортивный костюм бежевого цвета, рядом примостились больничные тапочки. Рэд мельком оглядел себя. На правой руке, с которой он сцеживал кровь, белела свежая повязка. На режиссере была голубая пижама, и он торопливо снял ее и надел спортивный костюм.
Значит, пока он был без сознания, кто-то отмыл его и поместил в палату. Где же он?!
«Там же, в подземелье, – откликнулся внутренний голос. – Ты же видишь, окон тут нет…»
Рэд обратил внимание на очки, лежавшие в центре стола. На нем же стоял кувшин с чашкой, оба предмета были из пластика. В кувшине была вода.
«Он не из стекла, – мысленно отметил Рэд, наливая в чашку воду. – Никакого стекла в помещении, чтобы не пораниться. Или не порезать своих тюремщиков…»
Поднеся к носу чашку, он осторожно понюхал. Действительно вода.
Рэд жадно выпил, смахнул ладонью с губ капли, затем прошествовал в туалет.
– Даже не помню, когда в последний раз сидел на унитазе, – вслух произнес он. Зеркало в санузле отсутствовало, как и иные стеклянные предметы.
После этого он принял душ, тщательно помыл голову (в душевой кабинке лежал миниатюрный кусочек мыла, пахнущего мятой), вытерся полотенцем и вышел в комнату. Подергал хромированную ручку двери. Заперто.
«А ты что думал? Что сейчас выйдешь и улыбающаяся медсестра проводит тебя к выходу?» – мысленно усмехнулся режиссер.
Взгляд Локко уперся в зеленую кнопку рядом с дверью, от которой вверх по стене шел провод. Недолго думая, он нажал на пластиковый кружочек и с удовлетворением услышал протяжный звонок.
– Сейчас сюда зайдет Эх с бензопилой, – сказал Рэд, приглаживая мокрые волосы. – А Ох скажет, что он ошибся и чаша все еще не полная… И останутся от Рэда Локко хрен да яички…
В коридоре раздались неторопливые шаги, и по спине режиссера пробежала дрожь. Застыв в напряжении, он уставился на дверь. Через секунду щелкнул замок, и внутрь вошел приземистый мужчина в темно-синем халате врача. Нижнюю часть лица незнакомца плотно закрывал респиратор. В руках он держал пластиковый поднос с миской и стаканом, заполненным чем-то темно-красным.
– Как вы себя чувствуете? – без предисловий спросил мужчина. Голос был низким, с хрипотцой, как у заядлого курильщика.
Он поставил поднос на стол и встал возле двери. Рэд нерешительно посмотрел на еду. В миске тоже что-то было, судя по всему, какой-то суп.
– Нормально, – осторожно ответил он. – Где я?
– У вас сотрясение мозга. Ушиб плеча, – начал врач. – Выбит передний зуб, травмирован соседний, но это вы и сами знаете. Немного воспалилась поврежденная вена, но рану обработали. Все это в целом не опасно. Кроме того, у вас обезвоживание. Возвращаться к прежнему режиму питания нужно постепенно. На столе бульон из индейки и сок из овощей – морковь со свеклой.
«Слава богу, свекла, – внутренне хмыкнул Рэд. – А то что-то уж слишком этот сок на кровь похож…»
– Два дня вы будете питаться только этой едой, – продолжал незнакомец. Он вынул из кармана халата сложенный вдвое листок. – Вот рекомендованная диета и лекарства, которые нужно будет принимать. На прием пищи у вас десять минут. Потом я вас провожу.
Оставив на столе рекомендации, он быстро вышел, прикрыв за собой дверь.
Рэд сел за стол, посмотрел на еще теплую миску с золотистым бульоном. От него исходил одуряющий запах свежесваренной птицы. Проглотив слюну, режиссер схватил ложку и принялся жадно есть. Съежившийся за дни вынужденной голодовки желудок с благодарностью принял этот скромный обед. Выпив сок, Рэд остался сидеть на стуле, терпеливо ожидая врача.
Вскоре в коридоре вновь послышались шаги. Врач открыл дверь и молча кивнул Рэду.
Режиссер вышел за дверь. Некоторое время они шли по узкому коридору, который скудно освещался редкими лампами в железных сетках. Дойдя до конца коридора, они свернули направо, к лестнице, поднялись на один этаж выше, и незнакомец так же молча открыл массивную стальную дверь. Режиссер робко шагнул вперед, и дверь за ним тут же захлопнулась.
«А теперь займемся тобой, гомик!» – почему-то вспомнил он ехидные слова Оха, и его передернуло.
Это помещение было большего размера, нежели его так называемая больничная палата. Впрочем, и богатством интерьера она не поражала: громадный стол из состаренного дерева, приземистая тумбочка, кожаный облезлый диван у стены да компактный холодильник в самом углу комнаты – вот и вся обстановка. Стены в комнате были оклеены светло-серыми обоями, на полу – точно такой же расцветки слегка истрепанный ковролин.
Рэд уселся на диван и закинул ногу на ногу. Только сейчас он обратил внимание, что на противоположной стене размещен огромный широкий экран, разделенный на прямоугольные секции. Из всех секций мерцала только одна, и он напрягся, узнав в ней свою палату. Вон, даже поднос с пустой посудой еще не убран…
Словно опровергая его мысли в нерасторопности персонала, в комнату вошел тот самый врач, проводивший Рэда сюда. Быстро оглядев палату, он взял поднос и так же стремительно ушел.
Щелкнул замок, и стальная дверь открылась. Рэд вздрогнул, увидев вошедшего.
«Таро, мать его…»
В дверях стоял невысокий крепкий мужчина лет сорока с круглым лицом и аккуратной бородкой-испанкой. На нем были камуфляжные штаны и мятая футболка с обрезанными рукавами, обнажавшими мускулистые руки, до локтей покрытые цветными татуировками. Голову мужчины украшала кепка, небрежно повернутая задом-наперед. При виде режиссера губы писателя растянулись в широкой улыбке:
– Привет, Рэдюшечка! Рад тебя видеть! А я, грешным делом, боялся, что ты вместо Юрика повесишься!
Локко вскочил с дивана с перекошенным от ярости лицом:
– Ты… писатель хренов! Твоя шутка с изнасилованием… перешла все границы, гаденыш!
– Ладно, будет тебе, – посмеиваясь, сказал Евгений. – Ведь круто было, правда?
Но Рэд, похоже, так не считал. Подойдя вплотную к Таро, он в бешенстве смотрел на писателя, который хоть и был шире его в плечах, но на полголовы ниже.
– И я тебе не гомик, понял?! Сам ты педик! – бросил ему в лицо Рэд.
Таро, не переставая улыбаться, слегка пригнулся, изображая боксерскую позу.
– Рэд, не советую тебе сейчас махать кулаками. Я гляжу, у тебя уже пары зубов нет. Ты же не хочешь лишиться остальных?
– Ты… сука ты, – в бессильной ярости выдавил Локко.
Таро снова рассмеялся, опуская руки.
– Как легко тебя вывести из себя, дружище… Впрочем, наверное, режиссеры все такие. Расслабься. Это всего лишь часть игры. Ты же сам говорил, что хочешь с головой погрузиться в самое жерло ада.
– Но не на полторы недели! – воскликнул Рэд. – Я был уверен, что этот хардкор продлится максимум три или четыре дня!
Таро понимающе кивнул, будто ему приходилось объяснять слабоумному очевидные вещи. Он направился к холодильнику.
– Я тоже так думал. Но потом разыгралась фантазия, и ее было уже не остановить. Ты ведь режиссер, сам знаешь, как это бывает у творческих людей.
Писатель достал из холодильника бутылку водки и графин, в котором плескалась светло-желтая жидкость.
– Алкоголь пока тебе противопоказан, – сообщил Таро, ставя водку и графин на стол. Из верхнего ящика тумбочки он вынул два граненых стакана и пакетик с миндальными орешками. – Так что можешь пить вот это.
Рэд недоверчиво уставился на графин:
– А что это? Надеюсь, не моча?
– Яблочный сок, разбавленный водой. Только не пей большими глотками. Через пару часов Ух принесет тебе тертые овощи, это будет твой ужин.
– Ух?
– Да. Тот мужик в халате врача.
– А кто он? – настороженно спросил Рэд.
– Мой дядя, – ответил Таро. – Он хороший врач, хоть и отсидел в тюрьме… Моя байка насчет родни Ирины Воробьевы отчасти является правдой. Так что советую тебе внимательно отнестись к тому, что он накатал в твоей выписке из истории болезни.
Таро налил себе почти полный стакан водки.
– Я специально взял только орешки, чтобы не дразнить твой аппетит, – пояснил он. – Ну, за успешно проведенное шоу? – С этими словами он отпил глоток и захрустел орешком.
«Первый раз вижу, чтобы так пили водку», – подумал Рэд. В свою очередь он осторожно отпил из стакана. И правда, яблочный сок…
Таро тем временем взял лежащий на столе пульт дистанционного управления и направил его на экран. Пустая палата, в которой находился Рэд, исчезла, а вместо нее зажегся новый квадрат в центре, где появилось изображение «кинотеатра». От вида стальной коробки, в которой совсем недавно произошло три чудовищных смерти, у Локко по коже пробежали мурашки. Посреди бункера стоял Эх, проворно орудуя шваброй. Рядом с ним примостилась тележка с ведром и бутылками с чистящими средствами.
– Видишь, какую грязь после себя оставили. Кровь не дерьмо, ее сложнее отмывать, – сказал Таро.
– Кто этот огромный парень в маске?
– Мой брат. Я же сказал, часть моей легенды правда.
– Брат?! – не поверил Рэд. – Да вы похожи так же, как хрен и уксус!
Таро хихикнул:
– Ну, некоторые различия, конечно, есть. Тому есть объяснение – мы от разных отцов.
– А что у него с лицом? Почему он постоянно в маске?
– В детстве мы однажды поехали в лес на пикник и там повздорили. Эх сломал мне руку. А я, визжа от боли, нашел в себе силы и толкнул его в костер. Эх упал в угли прямо рожей. С тех пор он мало говорит и очень стесняется своей физиономии. Но он простил меня и во всем слушается.
Рэд подавленно молчал. Подобного факта из биографии Таро он не знал. С другой стороны, Таро всегда был скрытным и с неохотой посвящал кого бы то ни было в свою личную жизнь.
– Гляжу, ты напрягся, старик, – заметил Евгений, потянувшись за новым орешком.
Поразмыслив, Рэд ответил:
– Мне не нравится, что у тебя много свидетелей. Наше мероприятие было слишком… скажем так, специфично.
Таро улыбнулся:
– Дорогой друг, неужели ты думаешь, что я справился бы в одиночку? Тот же Ух, мой дядя. Ведь это он обрабатывал конечности после ампутации. Или ты думаешь, я умею зашивать раны? Делать анестезию?
Рэд насупленно молчал. В словах писателя был определенный резон, и все же…
– А если тебя решили бы прикончить? – продолжал Таро. – Заметь, мы наблюдали за вами практически круглосуточно. Я и мой дядя, мы постоянно менялись.
– Говоришь, наблюдали? – прищурился Локко. – И что бы вы сделали, если бы моей жизни угрожала опасность?! Сказали бы типа: «Юра, не убивайте Рэда Локко, это просто такая игра, мы сейчас все объясним!»
– Нет. Если бы тебе грозила реальная опасность, я вырубил бы свет и включил сирену. Поверь, это моментально деморализует и сбивает с толку. Потом отодвинулось бы стекло. К вам вошел был я или мой дядя с электрошокером.
Таро сделал еще один глоток, глаза его раскраснелись.
– Я смотрю, ты любитель квасить, – сказал Рэд. – Сбавь обороты, Таро. У тебя уже мешки под глазами.
Писатель беспечно махнул рукой:
– Все творческие люди подвержены каким-либо порокам. Высоцкий вон ширялся. А мешки у меня из-за недосыпа, я тебе только что объяснил – я сутками тут сидел, наблюдал за вами. Тут не до сна. Кстати, насчет того, кто как выглядит… ты бы на себя в зеркало взглянул, Кощей Бессмертный… Я предлагаю отвезти тебя в больницу. Мало ли какие у тебя осложнения? Ух, конечно, тебя посмотрел, но он не всесильный…
– Нет, – отказался Рэд. – Мы просто поговорим, а потом ты вызовешь мне такси. Как только я окажусь дома, я сам разберусь со своим самочувствием. И дай мне диск с отснятыми материалами.
Таро с многозначительным видом хмыкнул:
– Такси? Ты о чем, Рэд? Ты знаешь, где мы?
Рэд почувствовал, как у него мгновенно пересохли губы.
– Где?
– Мы в Карелии, внутри пещеры, под скалой. Отсюда только на лодке выбраться можно или на вертолете. Так что балдой тебе по всему макияжу, а не такси.
У Локко потемнело в глазах.
– Какая, мать твою, пещера?! – хрипло выкрикнул он. – Мы же договорились, что… – Он резко умолк, схватившись за сердце.
– Спокойно, спокойно, старик, – обеспокоенно сказал Таро. – Я пошутил. Тебе плохо?
– Нормально, – на выдохе произнес режиссер. – Где мы?
– Мы в Чеховском районе, под заброшенным цементным заводом. Выкупили его с дядей в складчину. Наверху я оборудовал небольшую типографию, так, для отвода глаз. В отдельном кабинете Ух иногда делает операции. У него свой круг клиентов, которые не должны светиться в обычной больнице. Но на самом деле, как ты уже понял, настоящая жизнь – тут, внизу. Так что Москва рядом.
– Не шути так больше.
– А что касается диска – прости, но сейчас я не могу тебе его просто так отдать. На нем, если ты не забыл, записаны убийства. И очень интересные признания в других убийствах. Диск нужно привести в порядок, и я этим займусь в скором времени.
Рэд нервно потер виски.
– Тебе мало того, что я рисковал жизнью? Я десять дней жил в дерьме среди сумасшедших! Отдай диск, и я сам разберусь, что стереть, а что оставить.
Таро пристально посмотрел на режиссера:
– Ты не боишься? Может, просто уничтожим его? Там есть и твои признания, дружище.
– Мой голос можно стереть. Или просто вырезать этот эпизод.
Таро кинул в рот орешек.
– Посмотрим.
Рэду замечание писателя не понравилось.
Что смотреть-то?! Он платил за все, он, как говорят, заказывал музыку, и он будет решать, что делать с видеозаписями!
– Не дуйся, старик, – примирительно сказал Таро. – Отдам я тебе твой диск, только позже. Я его чуток подкорректирую. К примеру, зачем тебе записи, где вы спите? Или как Алексей дрищет в ведро переваренным попкорном?! Лучше скажи, как я сыграл свою роль. Роль несчастного и забитого писателя, которого садисты заставляют есть собственную книгу! Тебе понравился мой грим?
Не дожидаясь ответа, Евгений открыл второй ящик тумбочки и вынул из него грязно-багровую тряпочку с алыми прожилками. Сняв кепку и обнажив на мгновение сверкнувшую лысину, Таро напялил на голову «парик», представлявший собой обнаженный череп, покрытый клочьями окровавленной кожи. Скорчив жалостливую физиономию, он опустил голову и театрально заканючил:
– Отпустите меня домой… Пожалуйста. Я больше не буду писать такие мерзкие вещи…
Рэд несколько раз хлопнул в ладоши:
– Браво. Очень натурально. Во всяком случае, ни у кого из этой троицы не возникло подозрений относительно того, что ты притворяешься. Надеюсь, ты ел страницы, приправленные томатным соком, а не настоящей кровью.
– Ты очень догадлив.
– А как же шланг с переливанием крови? – спросил Локко.
– Ловкость рук, особенности съемки плюс неважное освещение. Тебе, как режиссеру, такие хитрости должны бить известны.
– А кто комментировал этот процесс, когда ты сидел на стуле? Ведь, судя по всему, запись велась онлайн.
– Вместо меня с вами беседовал мой дядя. Все равно голос видоизменялся, вряд ли вы почувствовали разницу. Дональд Дак рулит!
Сняв маску, Таро положил ее обратно и вытащил прозрачный файл, в котором было несколько листов бумаги.
– Это отчет, Рэд. Чтобы ты не думал, будто я зажал твои деньги.
Режиссер вынул документы и стал внимательно изучать таблицу с цифрами.
– Зачем ты взял столько крыс? – недовольно спросил он. – Толку от них…
– Согласен, – не стал спорить Таро. – Это только в ужастиках они жрут людей. А в реале, как показала жизнь, они, оказывается, сами напуганы до смерти и просто тупо носятся из угла в угол. Надо отдать должное Юрику, он очень ловко с ними расправился.
– Что ты сделаешь с ними?
– Сейчас я пустил их в чашу.
– То есть? – не понял Рэд. – Ты… решил покормить их человечиной?!
– Вообще-то крысам тоже надо что-то жрать, – пояснил Таро. – У меня почти полсотни этих помойных засранцев, и они размножаются с неимоверной скоростью. Я отдам их тебе, когда ты будешь уезжать.
Рэд поморщился, как от зубной боли:
– Благодарю, не надо.
– У меня еще и змеи есть, – напомнил писатель. – Гадюки, десять штук.
– Я помню. Спасибо, что не купил крокодилов, – проворчал Рэд.
– Но я тебе их не отдам, хочу устроить террариум. Если хочешь, заплачу за них.
– Считай их моим подарком тебе, – рассеянно произнес Локко, пробегая глазами по таблице. – Памятник – пять тысяч рублей… Что-то дешево для бронзовой скульптуры! Я не возражаю, но где ты нашел такой?
– Он не бронзовый, – поведал Таро с заговорщическим видом. – Он из камня, мы с Эхом стырили его с кладбища. Поэтому четыре штуки – нам за работу плюс покраска! Теперь можно его оттащить обратно. А то родня усопшего, наверное, встревожена.
«Встревожена – не то слово», – подумал Рэд, на секунду представив себе реакцию людей, которые пришли на могилу близкого и не увидели на ней памятника. Он продолжил проверять список.
– Обогрев «кинозала»… Ведра, простыни, медицинский жгут… Попкорн, пиво… – бубнил он. – Мог бы и подешевле взять. Хватило бы «Жигулей», а ты «Миллер» купил… Памперсы, молочка для ребенка… Кстати, где он?
– Ты о ком?
– О ребенке.
Таро взял стакан и посмотрел на режиссера сквозь мутное стекло:
– Ты же ел бульон.
– Бульон? – переспросил Локко, и Евгений хитро подмигнул ему:
– Именно. Из него и был сварен этот супчик. Прямо как в твоем фильме. Мой дядя Ух не только хороший врач, он еще первоклассный повар. Особенно хорошо у него получаются первые блюда. Вкусно?
Рэд почувствовал, как выпитый сок поднимается изнутри кипящим столбом и заполняет рот горькой желчью.
– Ты что… окончательно свихнулся?!
Таро покатился со смеху.
– Видел бы ты себя со стороны! – воскликнул он, хлопая ладонью по столу. – Умора с тобой, Рэд… Я же пошутил, разве непонятно?
– Нормальному человеку невозможно привыкнуть к твоему чувству юмора, – бросил Рэд.
Продолжая хихикать, Таро ткнул пультом в экран, и рядом, в левом нижнем углу, вспыхнул новый сектор. На картинке было видна небольшая комната, вроде той, где пришел в себя Локко. Посреди кровати лежал запеленутый ребенок, он спал. Рядом на офисном стуле-вертушке, уставившись в телевизор, сидел Ух.
– У моего дяди есть опыт обращения с грудничками, – с гордостью сказал Таро.
– А что потом? Я о ребенке.
Писатель склонил голову и с интересом посмотрел на Рэда:
– Пока не знаю. Может, убью. Могу тебе подарить.
– Благодарю покорно.
– А может, отвезу его папаше.
– Ты же сказал, что муж Жанны в коме, – заметил Локко.
– Мало ли что я сказал, – беспечно заявил Таро. – Все в порядке с этим типом. Я ведь тоже не всемогущий, как Старик Хоттабыч. Знал бы ты, каких трудов мне стоило вытащить сюда мать Алексея и дочь Юрика!
– Догадываюсь.
Рэд перевернул лист бумаги и сказал:
– Тут сумма на триста тысяч больше, чем мы обговаривали изначально.
– Верно. Увеличение первоначальной стоимости произошло из-за родственников твоих друзей. Считай это непредвиденными расходами. Я ведь предполагал, что этот Юрик заартачится. А когда он увидел свою дочку на разделочном столе, все сразу решилось.
– Как они?
Таро вздохнул:
– К сожалению, мама толстяка умерла. Внезапная аллергия на наркоз, хотя Ух сделал все, что мог. А с Кристиной все о’кей. Книги хоть читать начала. Современная молодежь ведь как – все в телефонах! Не переживай. Ух вколет ей специальный препарат. После этого она будет как новорожденная, ни фига ничего из своего прошлого помнить не будет. Мы отвезем ее в какой-нибудь поселок и оставим на лавочке.
– Она останется инвалидом, – сказал Рэд, вспомнив стопу девушки, с которой не расставался Юрий.
На круглом лице Таро отразилось искреннее удивление:
– Ты стал заботиться о других, старик? Я потрясен. Как, собственно, потрясен всей твоей затеей. Это уму непостижимо. В шестьдесят лет согласиться на такой зубодробильный и сносящий-мать-его-башню эксперимент! Заплатить деньги за то, что тебя могут грохнуть в любую минуту!
«И грохнуть, и трахнуть», – мрачно подумал Рэд.
– Десять дней жить в дерьме да еще заплатить за это кругленькую сумму!
– У меня были свои причины, – сказал режиссер.
Таро отпил еще водки и смачно рыгнул, запоздало прикрыв рот рукой.
– Назови хоть одну, и если она будет убедительна, я сделаю скидку по твоему прайс-листу, – пообещал он.
Некоторое время Рэд молча смотрел перед собой, собираясь с мыслями.
– Я, как и ты, творческая личность, – не спеша начал он. – Видишь ли, ощущения с возрастом притупляются. Мне, как это ни смешно звучит, не хватает драйва. И как режиссеру нестандартного кино требуются сильные и яркие впечатления. То, что происходило со мной все эти дни, – самое оно. Это как раз та подпитка, что дает старт для новых фильмов. Вроде трамплина. Иными словами, пока я сидел в этой железной коробке, мне в голову пришло как минимум два потрясающих сюжета для кино. Озвучивать тебе идеи пока не буду, нужно садиться за сценарий, чем я и планирую заняться в ближайшее время. Это первое. Во-вторых, за эти две недели сняты потрясающие кадры. Самое настоящее жесткое снафф-видео. Не какая-нибудь сопливая постановка с искусственной кровью, а брутальная расчлененка. Фактически снят целый фильм. Где и когда ты увидишь нечто подобное?
– Нигде, – подтвердил Таро. – Но… слушай, по сути, этот фильм – только для тебя одного. Кто еще его сможет посмотреть?
Рэд направил на писателя указательный палец, словно дуло револьвера:
– Да хотя бы ты, – сказал он и, усмехнувшись, добавил про себя: «Если останешься в живых». – И самое главное, я убрал свидетелей, – понизив голос, промолвил он. – В последнее время меня мучили неприятные предчувствия. А я, как ты знаешь, привык доверять своей интуиции. Мы с тобой давние друзья, Женя. Хорошо, что ты согласился помочь мне разыграть этот спектакль. Я не знаю, кто бы мог мне помочь в моей безумной затее, кроме тебя… Ты не представляешь, каким фонтаном пер адреналин, когда все это происходило в «кинотеатре»! Каждые пять минут ты с колотящимся сердцем ждешь, что тебя кто-то грохнет! Особенно я опасался Фила… то есть Юрия. Этот тип вообще без тормозов!
– У тебя крепкие яйца, старик, – уважительно сказал Таро.
– Да. Все шло замечательно, пока не началась импровизация с моим изнасилованием.
Писатель заставил себя улыбнуться. Его начинало напрягать, что Рэд так не мог забыть тот захватывающий и веселый, с его точки зрения, эпизод в «кинотеатре».
– Ладно, прости уж, – сказал он. – Понимаешь, люди твоего ранга обязательно должны иметь какую-то тайну. В гламурно-звездной сфере ведь как? Раз ты известный и добился успеха, значит, обязательно есть ложка дегтя в твоей биографии – или ты спишь со всеми подряд, или педик, или наркоман… ну, внебрачные дети вообще классика. А если бы я тебе делал послабление, у тех троих возникли бы подозрения о предвзятом отношении к тебе. Я и так вывел тебя из-под удара, когда пошла тема с чашами весов. А то сидел бы и пилил ногу наравне со всеми.
– Ты это серьезно?
Таро пожал плечами и философски заметил:
– Кто знает.
Режиссер глубоко вздохнул, пытаясь сохранить самообладание. Он поймал себя на мысли, что общение с этим татуированным шизоидом в бейсбольной кепке, гордо именующим себя писателем, изматывало его, высасывая остатки сил и энергии. Полчаса болтовни с Таро были равносильны поднятию рояля на десятый этаж.
– Ладно, не обижайся, – примирительно сказал писатель. – Кстати, спасибо, что задал мне наводящий вопрос о детях этой женщины, Ирины. Отличная версия.
– Сложно было не провести параллели, – сухо отозвался Рэд. – Все сходится. А потом ты уже включил фантазию про повешенную бедняжку в лесу и так далее. Между прочим, как ты управлял Ах? Такое ощущение, будто с нами действительно общалась девчонка.
– Проще простого. Может, видел в торговых центрах специальные стенды, на которых какой-нибудь герой или зверек из мультфильма изображен? А напротив кружок света. Ты становишься в этот кружок и двигаешься, а он повторяет твои движения. Здесь примерно то же самое.
– Мне вот интересно… – вспомнил Рэд. – Если бы все проголосовали за Ах и она бы осталась. Каков был бы дальнейший сценарий?
– Ах бы обязательно повесилась, – сказал Таро, улыбнувшись краем рта. – Она такая, нашла бы повод. Непредвиденных ситуаций в нашем сценарии нет.
– Не сомневаюсь… Ты предполагал, что Юрий помочится в бутылку, а не сольет кровь?
Таро перестал улыбаться.
– Да, я ожидал нечто подобное. Этот парень был непредсказуемым перцем. Он ведь реальный убийца, старик. Как и Алексей. Я наводил справки. Есина даже прессовали менты, но ему удалось откупиться. Дело замяли. Кстати, насчет крови… Знаешь, поделюсь с тобой секретом. Я хочу написать книгу кровью. К счастью, несколько литров после нашего спектакля я заморозил. А еще я планирую сделать обложку из человеческой кожи, вроде Некрономикона.
– Чудесно, – вяло улыбнулся Рэд. – У каждого свои причуды…
Он не заметил, как взгляд Таро стал плотоядным.
– Не хочешь оставить мне на память? – тихо спросил он, облизываясь. – Всего квадратик кожи. Два квадратика, если быть точным. Ух сделает все как положено, не сомневайся, у тебя все быстро заживет. И моя книга будет стоить миллионы!
Рэду показалось, что он ослышался.
– Ты точно с дуба рухнул, Таро! Или забыл, что шоу уже закончилось?!
– Успокойся, уж и пошутить нельзя.
– Ты сбрендил. И пьян, – с отвращением добавил режиссер. – Теперь я понимаю, как ты выдумываешь сюжеты для своих книг.
Таро покачал головой:
– Я их не выдумываю. Они все есть, только скрыты, старик. Представь себе загаженное дно озера. Мои сюжеты словно камни, покрытые илом и водорослями. А я просто ныряю и очищаю их от этого дерьма. Хоп – и новый роман готов! – Глаза писателя заблестели. – Знаешь, для меня было откровением услышать про твоего отца, – вдруг сказал он. – Как ты его убил. Но… что-то мне подсказывает, что ты лукавил, Рэд. Правда? Мы-то с тобой знаем, что все было иначе. И твой отец не пустил себе пулю в голову. Так?
Рэд широко улыбнулся:
– Налей, Таро. Пришло и мое время выпить.
Евгению эта идея не понравилась.
– Ты много времени провел на жесткой диете. Учитывая этот факт и твой возраст, алкоголь тебе вре…
– Хватит мне напоминать о возрасте! – раздраженно перебил писателя Локко. Он допил сок и подвинул стакан к собеседнику: – Налей!
Таро повиновался.
– Наше здоровье, – обронил режиссер и, не чокаясь, опрокинул в себя водку. Отдышавшись, он спросил: – Хочешь правду? Никакого гостя-милиционера на Новый год в ту ночь не было. А те родители, что у меня были… Они мне не родные, а приемные. Своих настоящих я никогда не видел. В тот вечер отец (кстати, он как раз был милиционером, работал в уголовном розыске) сильно отругал меня за что-то. Мать, будучи беременной, его поддержала. Мне было очень тоскливо и одиноко. Я стоял в коридоре и слышал, как они говорили обо мне. Отец между делом сказал, что было бы хорошо вернуть меня в интернат. А мать ему: «Я же говорила, не надо было его усыновлять! Скоро у нас будет свой ребенок, куда девать этого?!» Они не знали, что все это я слышал. Когда они уснули, я прокрался к шкафу, где хранился пистолет. Я знал, где он лежит, так как был очень внимательным и всегда все запоминал. Отцу я выстрелил в голову, специально приложив ствол к виску. Мать проснулась и закричала. Я выстрелил в нее, пули попали в грудь и живот. Она умерла, но ее вздутый живот вдруг зашевелился. Видимо, ребенок был еще жив. Мне было интересно, и я задрал ночную рубашку. Увидел, как между ног матери течет кровь. Потом я узнал, что выстрел убил ребенка. А тогда… я засунул пистолет отцу в руку, согнул ее так, чтобы его кисть была возле головы. Что в итоге? Муж на Новый год сошел с ума, убил беременную жену и покончил с собой. Такова официальная версия происшедшего… Вот, собственно, моя настоящая история.
На протяжении всего повествования Таро даже не выглядел удивленным. Казалось, именно это он и ожидал услышать от режиссера.
– Наверное, круто совершить двойное убийство в двенадцать лет? – только и сказал он. – Вернее, тройное. Я забыл о ребенке.
– Я не знаю. Но могу сказать одно – я до сих пор чувствую прикосновение пальца к спусковому крючку. Я ощущаю тяжесть и прохладу пистолета. И запах свежей крови. И чувствую возбуждение от этого. Наверное, это событие сильно повлияло на мое решение снять «Седую ночь»… Но это все лирика, Женя. Меня интересует, почему ты решил разворошить это старое дерьмо. И как ты сумел раскопать правду?
– Я с самого начала был уверен, что ты лжешь. А когда ты лежал на койке, после того как мы с Ухом тебя обмыли после «кинотеатра», ты бредил. И я услышал очень много интересного, в том числе и о твоих приемных родителях…
– Как все просто, – зевнул Рэд. – Что-то у меня глаза слипаются. Так что там с такси? Пожалуй, мне пора ехать.
– Поедешь. Только после того, как я тебе кое-что покажу.
Таро вновь потянулся к тумбочке. На этот раз он выдвинул третий ящик, самый нижний. Достав оттуда какую-то замызганную книжицу, он положил ее на стол и подвинул к режиссеру:
– На, ознакомься.
Рэд равнодушно глянул на странную брошюру горизонтального оформления. Она была тоненькая и маленькая, с донельзя истрепанной и исчерканной фломастерами обложкой.
– «Ох и Ах идут в поход», – вслух прочитал он. – И зачем ты мне подсунул это? Я видел этот советский мультфильм.
– Ты что, так и не понял? «Жили рядом Ох и Ах, – нараспев заговорил Таро. – Друг от друга в двух шагах… Ах – шутник и хохотун, Ох – отчаянный ворчун…»
– Когда мы были в «кинотеатре», ты упоминал, что дети читали эту сказку, – сказал Рэд, начиная листать книжку. Ветхие, пожелтевшие от времени и частого использования листы едва держались, вот-вот грозя оторваться.
– Я был уверен, что ты догадаешься, – произнес писатель, и голос его посерьезнел. – Это ведь та самая книга, старик.
Переворачивая очередную страницу, Рэд замер – в книжке лежало фото. Старое, измятое, с оторванным краем. На нем, очевидно, была изображена семья – мама и трое детей. Глянув на лицо женщины, Рэд вздрогнул – он сразу узнал Ирину. Его взор переместился на рыжеволосую девочку, сидевшую на коленях мамы. И чем внимательнее разглядывал ее режиссер, тем холоднее становилось у него внутри. Фиолетовые бантики, платье в горошек… Точь-в-точь Ах. А вот этот мальчик рядом, с внимательным и недоверчивым лицом, ему тоже очень кого-то напомнил…
Черт… Это…
Рэд недоверчиво посмотрел на Таро.
– Сильно я изменился, правда? – тихо спросил писатель. – Ну да, годы к нам неблагосклонны. Тем более вредные привычки, знаешь ли. Водочка и соленая пища. Вот эти орешки, например.
– Это не ты, – хрипло пробормотал Рэд.
– Это я. Эту книгу я читал своей сестре Ане, пока вы и еще трое уродов убивали мою мать, – спокойно проговорил Таро. – А потом Аня повесилась. А Эх, мой брат, ждет не дождется, когда я дам ему команду подвесить тебя на крючьях. Так что кожа со спины для моей книги – детский лепет по сравнению с тем, что тебя ждет впереди.
Рэд оттолкнул от себя книжечку, словно она была ядовитой.
– Мне… мне нужно ехать, – сказал он, тяжело дыша. Попытался встать, но тут же сел обратно – так сильно кружилась голова. Руки и ноги стремительно наливались тяжестью, в голове появился странный свистящий шум, какой бывает у пробитой камеры.
– «Ах – веселый непоседа, – грустно продолжил Таро. – Пригласил в поход соседа – Мы с тобой увидим лес, полный сказок и чудес…»
– Этого не может быть! – закричал Рэд, бледнея. – Ты все придумал!
– Мы с Эхом ждали этого момента двадцать пять лет. Твое кино, Рэд, яркий пример, как можно превратить людей в чудовищ. Алексей истреблял собак и бомжей. Юрий убил собственную жену, после чего мог удовлетворять свою похоть только с мертвыми проститутками. Жанна обрекла на мучительную смерть свою годовалую дочь. Ты их сделал такими.
Щелкнул замок, и в комнату вошел Эх. Сложив на груди свои огромные руки, он молча смотрел на задыхающегося режиссера.
– Ты… мне что-то подсыпал!
Таро ухмыльнулся, приближая к Локко свое раскрасневшееся от выпивки лицо:
– Я же говорил, пить вредно…
Рэд хотел крикнуть, что Таро его обманывает. Что все это полный бред и не может быть правдой, потому что не может быть правдой в принципе. Он также хотел крикнуть, что у него много денег, но вопль застрял в его глотке. А потом он провалился в темноту.

* * *

Когда Рэд разлепил глаза, он испытал острое чувство дежавю. Вновь тесное, сумеречное помещение, отделанное стальными листами, только втрое меньше того, в котором он был с актерами своего фильма пару дней назад. Перед ним толстое пуленепробиваемое стекло. Оно еще не исцарапанное, чистое и прозрачное, как предрассветный воздух. Всего один железный стул напротив экрана и ведро в углу для отправления естественных надобностей. Рядом со стулом валялась дохлая крыса, задрав скрюченные лапки вверх.
Шторы разъехались в стороны, и ошарашенный Рэд увидел на экране пританцовывающую Ах.
– Привет, старый говнюк, – кривляясь, поздоровалась девочка.
«Началось в колхозе утро», – уныло подумал Рэд, и Ах засмеялась.
– Не ожидал меня увидеть? – спросила она, ковыряясь в носу. – Да, к счастью, мультяшные девочки могут воскресать. Замучилась я висеть на этой веревке, если честно. Скучно. Видал крысу? Теперь это твоя еда, по штуке в день. Попкорн с пивом отменяется. Пить будешь свою мочу. Ну а теперь мы покажем тебе один спектакль…
– Нет, – прошептал Рэд. – Нет, не надо… позови Таро!
– Твоих друзей, которые по частям переместились в чашу, Ох и Эх собрали заново. Здорово, правда? Как конструктор лего! С помощью стальных колец и скоб. Привязали к ним веревки, и они теперь как куколки-марионетки! Просто прелесть!
Режиссер подскочил к стеклу и яростно замолотил по нему кулаками.
– Мне нужен Таро! Где этот ублюдок?! – завизжал он вне себя от страха. – Позови его! Немедленно!
Ах начала хохотать, ее рыжая голова запрокинулась.
Стекло внезапно поддалось, разлетевшись на тысячу стеклянных льдинок, и Рэд с криком провалился в пропасть…

Он с трудом разлепил веки, подавив рвущийся из груди вопль. С ужасом огляделся, понимая, что он все так же находится на диване, в комнате с огромным монитором.
Рядом стоял врач, его лицо все так же было скрыто респиратором.
– Не… не трогайте меня! – едва ворочая языком, выговорил Локко.
– Вы потеряли сознание, – сказал Ух. Голос его был размеренным и бесстрастным. – Вам не следовало пить алкоголь. Я же написал об этом в своих рекомендациях.
«Я схожу с ума, – в панике подумал Рэд. – Нужно убираться отсюда как можно быстрее…»
Ему удалось подняться с дивана, и в этот момент в помещение вошел Таро. С тревогой взглянув на врача, он перевел взор на Рэда:
– Ты меня напугал, старик. Взял и брякнулся в обморок. Ух говорит, это все от слабости, плюс ты рюмку водки жахнул.
– Ты… – Рэд с трудом взял себя в руки, – послушай, Таро… ты точно не сын Ирины?
Глаза писателя округлились:
– Чего? Ты вроде ничего не курил, Рэд.
– Где книжка?! Детская книжка про этих двух идиотов, Ох и Ах!
Таро переглянулся с врачом.
– Я не понимаю, о чем ты, – сказал он. – Какой сын? Что за книжка?!
– Ты давал мне книжку… – настаивал Рэд. – Я точно помню! – Он потянулся к тумбочке: – Ты достал ее из нижнего ящика! Что там у тебя?
Таро пожал плечами:
– Орешки и порнушные журналы. Я их держу для Эха.
– Была книжка! Детская!
Писатель выдвинул ящик до упора. Действительно, кроме открытого пакетика с фундуком и пары эротических журналов, внутри больше ничего не было.
– Если где-то нет чего-то, – с серьезным выражением заговорил Таро, – значит, что-то где-то есть. Только где же это что-то? И куда оно могло, едрить его за ногу, залезть?!
– Ты меня разводишь! – выкрикнул Рэд.
– Да тебе точно в дурку пора… Ничего я тебе не давал.
Локко глубоко вздохнул:
– Хорошо. Где ее дети? Дети Ирины Воробьевой?! Что молчишь?
Таро поправил бейсболку на голове.
– У тебя короткая память, старик, – сказал он. – Или ты невнимательно меня слушал. Прежде чем начать твое шоу, я рассказывал тебе, что мне удалось выяснить. Дом Воробьевых сгорел в тысяча девятьсот девяносто пятом году, когда вышел твой фильм. Сгорел вместе с детьми. Вероятно, они пытались зажечь плиту, и что-то случилось. Ее третий ребенок, тот, что был в больнице, умер в начале двухтысячных годов. Ты боишься призраков? Тебе никто не будет мстить, Рэд. Иди и поспи. Через пару дней Ух тебя выпишет, и ты отправишься домой.
Таро говорил спокойно и безмятежно, и вроде бы все в его словах было верным и логичным, но Рэда не переставало трясти, как в горячечном ознобе. Казалось, где-то глубоко внутри что-то неприятно возилось и царапалось, отчего в нем все сильнее и сильнее зрело чувство приближающейся беды. Было чувство, будто его пригласили в гостиную, а когда дверь захлопнулась, ему сказали, что в комнате затаилась ядовитая змея.
«Этот Таро ненормальный», – подумал Рэд.
– Никакой пары дней. Я еду домой сию секунду, – решительно сказал он.
– Но сейчас только полпятого утра!
Локко был неумолим:
– Да хоть сколько. Где моя одежда?
– Эх сжег ее, – сообщил Таро. – Когда тебя притащили сюда в этих лохмотьях, от вони дохли даже мухи с тараканами… Но я тебе приготовил новый костюм. И даже туфли. Это тебе мой подарок. Конечно, не смокинг, в каких ты привык щеголять на звездных тусовках, но на бесптичье и задница соловей…
Писатель кивнул Уху, и тот молча вышел.
– Почему на нем маска? – не выдержал Рэд. – Он тоже упал в костер?!
Таро покачал головой:
– Это все в твоих же интересах, старик. Чем меньше ты здесь увидишь и запомнишь, тем лучше для тебя. Может, все-таки еще побудешь денек? Ты слишком слаб. Хоть побрейся!
– Нет.
– Как знаешь. Ух принесет тебе телефон и все остальные вещи. А я жду от тебя пополнения счета. Сделка состоялась?
Он протянул руку Рэду, и тот, замешкавшись, пожал ее.
– Состоялась. О гонораре не беспокойся.

Через десять минут Рэд, переодетый в свежий сиреневый костюм и остроносые кожаные туфли, в сопровождении Таро поднимался по лестнице к выходу.
– Хотел тебе сказать… – Рэд стряхнул с рукава воображаемую соринку. – Только без обид.
– Какие могут быть обиды между старыми приятелями, Рэд!
– Мультипликация – не твоя стихия. Твое творчество из пластилина, что ты показал мне, полная хрень.
– Ты разбил мое сердце, Рэд. Я извел на этот мультик три пачки пластилина! Но, если быть откровенным, подозревал, что тебе не понравится. – Таро делано вздохнул: – Но лучше попробовать и успокоиться, чем не попробовать и переживать, что не попробовал. Правда?
Писатель достал ключи и долго возился с замком, прежде чем железная дверь со скрипом отворилась. Как только Рэд шагнул наружу, с его губ непроизвольно сорвалось:
– Мать моя женщина…
Ему показалось, что за эти одиннадцать дней, проведенных под землей в «кинотеатре», началась и закончилась ядерная война. Покореженный остов известняковой дробилки, мятые ржавые бочки, канистры и электрофильтры, обрывки кабелей, горы известняка, битого кирпича и застывшего цемента, стекла и строительного мусора усеивали все окружающее пространство. При всем этом чудовищном захламлении пролегающая узкая полоска разбитого асфальта, вполне пригодная для проезда транспорта, казалась каким-то чудом. Дорожка, изгибаясь, уходила вправо, к высоким железным воротам.
Мимо протрусила облезлая псина. Остановившись у вакуумного насоса, залитого мазутом, она задрала заднюю лапу и пустила струю.
– Апокалипсис, Рэд, – сказал Таро. – Конец цивилизации. Эти мысли я читаю на твоем изумленном лице. Держи на память.
Рэд с недоумением смотрел на засаленный клочок бумаги, который лежал на ладони писателя.
– Что это?
– Твой билет. Из четырех штук он единственный, который более-менее сохранился.
Локко осторожно взял бумажку.
– «Седая ночь». Ряд: любой. Место: любое. Сеанс: в любое время, – вслух прочитал он, после чего сунул билет в карман. – А знаешь, мне кажется, я бы смог написать какой-нибудь хоррор.
– Ух ты, на что замахнулся, – Таро удивленно приподнял брови. Оглядевшись, он ткнул пальцем в согнутый буквой «Г» дорожный знак «Лежачий полицейский», находившийся в десятке метрах от выхода: – Видишь эту фиговину? Что изображено на картинке? Отвечай быстро, не задумываясь.
Режиссер пожал плечами:
– Я вижу преграду, возвышенность. Что изобразили, то и вижу, в общем.
На губах Таро возникла хитрая усмешка.
– А я вижу носилки с мертвым телом, старик. Вглядись повнимательней.
«У этого парня явно не все дома», – подумал Рэд, бросив взгляд на знак. Увидеть на этой картинке мертвое тело на носилках – да, это нужно постараться…
– Вот поэтому я пишу ужасы, Рэд. А ты снимаешь фильмы. Каждый занимается своим делом. Ладно. Приятно было провести время, – сказал Евгений. – Сейчас за тобой подъедет машина.
Собака, завершив свои дела, несмело подошла к Торо, и он с рассеянным видом почесал ей за ухом. В набекрень съехавшей кепке, изжеванной майке, с припухшей красной физиономией, он напомнил Рэду безработного забулдыгу.
«Трындец. Писатель хоррора, мать его», – подумал Локко.
– Надеюсь скоро увидеть твои новые фильмы, – сказал Таро. – Пока, Витя.
– Я Рэд.
Евгений засмеялся:
– Не-а. Мы можем как угодно называть себя в прессе и интервью. Но если дерьмо завернуть в красивый фантик, оно останется дерьмом. Так же, если жемчужину спрятать в дерьме, она все равно будет жемчужиной. Кого мы обманываем? Не лучше быть самим собой? Ты можешь пыжиться на банкетах, раздавая автографы, но ты как был Витя Матюнин, так и остался. Так же как и я – Женя Пилипенко. Это написано на наших физиономиях. А по сути, дружище, все мы серые тени… Так-то.
Вдалеке послышался звук прогоревшего глушителя, и меньше чем через минуту из-за горы мусора вырулила пыльная «Газель».
Увидев за рулем Эха, Рэд остановился как вкопанный.
– Ну, что завис? – усмехнулся Таро.
– Он хоть водить умеет?
– Обижаешь, старик. Думаешь, мой братец только бензопилой махать умеет? Эх только выглядит как псих. А так он тихий и спокойный, только с чужими не разговаривает. Парень не только рулить может, он и в машинах неплохо разбирается.
– Мне нужно в Мытищи.
– Я знаю, где твой коттедж, – успокоил режиссера Таро. – У Эха навигатор, я ему сказал, куда ехать. Не бойся, все по-взрослому.
Рэд обошел автомобиль и, взгромоздившись на сиденье, хлопнул ржавой дверью. Помахал рукой на прощание Таро, и тот подмигнул в ответ:
– Береги зад, Витек!

* * *

Трясясь на ухабах, «Газель» долгое время ехала по разбитой дороге. Затем появилась бетонка, и мини-грузовик загромыхал на стыках плит. Эх вел автомобиль молча, вперив взгляд немигающих глаз вперед. Вместо маски-смайла на нем был медицинский респиратор, из-под него виднелись бугристые рубцы обожженной когда-то кожи. Глядя на его толстые пальцы, обхватившие рулевое колесо, Рэд внезапно представил, что они сжимают его шею, и торопливо отвернулся. Куда спокойней смотреть на однообразный пейзаж, уныло тянущийся за окном бесконечной полосой, чем на Эха.
И хотя режиссер давно успокоился, внутри все равно клокотала неугасающая злоба к Таро. В голове, словно заноза, застряли мучительные воспоминания о попытках изнасиловать его в «кинотеатре», когда еще были живы те два придурка, Юрик и Леша…
Рэд был злопамятен, и, вероятно, знай об этом Таро, вряд ли бы он решился на подобный эксперимент в процессе экстремального шоу.
«Чертов ублюдок!» – мысленно неистовствовал режиссер.
Кем себя возомнил этот краснорожий идиот в бейсболке?!
Если бы сейчас у Рэда была возможность сровнять с землей этот дурацкий завод, где сейчас находился Таро со своим гребаным дядюшкой, он сделал бы это без раздумий.
Он расслабленно откинул голову и прикрыл веки. Вскоре машина выехала на относительно ровную дорогу, и Рэд задремал.
Поразительно, но даже в эти короткие мгновения вернулись сновидения, причем худшие из худших. Ему казалось, будто он вновь в Каннах и специальный показ «Седой ночи» в самом разгаре. Неожиданно фильм, поставленный на паузу, замирает, в зале загорается свет, и ведущий вкрадчиво интересуется:
«Уважаемые леди и джентльмены, а вы в курсе, что Рэд Локко – педераст?!»
В зале поднимается гул, словно нарастающее цунами, на растерянного Рэда, словно стрелы, сыплются едкие вопросы и реплики:
«…Как вы это прокомментируете, Рэд Локко?»
«…Вы правда любите мужчин?»
«…Кто ваш любовник?»
Сгорая от стыда, Рэд торопится выйти из зала, но насмешки и улюлюканье становятся только громче…

Режиссер дернулся во сне и широко открыл глаза. Губы были влажными от слюны, и он стыдливо вытер рот.
Что за бредовый психоз он только что видел?!
«Надо подлечить нервы. Съездить к морю, отдохнуть», – мелькнула в мозгу мысль.
Пискнул телефон, и он взглянул на дисплей. Пришло сообщение от Таро. В нем был только один символ – знак доллара, за которым следовал вопрос.
«Меркантильный жлоб», – со злостью подумал Рэд, входя в онлайн-банк. Через несколько секунд на дисплее появилась надпись, извещавшая, что запрашиваемая сумма переведена на счет Евгения Таро.
«Я все равно разделаюсь с тобой, психопат, – решил Локко, убирая телефон в карман пиджака. – Ты слишком опасный свидетель… Вот только заберу у тебя диск с записями, и тебе конец».
По сути, участь Таро была решена. Оставалось обдумать, как именно его устранить. Впрочем, это уже забота профессионалов, поиском которых он намеревался заняться, как только приедет домой…
Размышления о мести сменились мыслями о предстоящем отдыхе. Прежде всего Рэд наполнит ванну горячей водой, добавит в нее ароматизаторов. Достанет из бара свое лучшее виски, откроет бутылку, плеснет на донышко бокала напиток, кинет пару кубиков льда… Вот что значит настоящий кайф! Не то что хлестать водку из граненого стакана, как Таро, закусывая орешками… И в задницу эти выписки от дядюшки писателя, этого идиотского Уха…
Внезапно Локко вспомнил об Эйджи. Да-да, об Эйджи, смуглом двадцатипятилетнем метисе, с которым он познакомился в интернете. При воспоминании о высоком черноволосом парне ладони режиссера слегка вспотели, а низ живота стал теплым.
Да, это была его тайна.
Рэд был женат много лет. Детей у супругов не было, но разводиться он не планировал, хотя каждый из них давно жил своей собственной жизнью. При этом частенько появлялись вместе, если Рэда приглашали на какое-нибудь торжественное мероприятие.
И вроде как сейчас совсем другие времена, когда за смену половой ориентации никого не наказывают. И вроде как даже прав был Таро, когда говорил, что в жизни звездных личностей всегда присутствует некая ложка дегтя (хотя Рэд назвал бы это изюминкой), выражавшаяся в данном случае однополыми отношениями. Но Рэд был человеком прошлого поколения. И воспитывался – пусть и до двенадцати лет, вплоть до убийства своих приемных родителей, – в семье милиционера. Поэтому традиционные устои семьи были впечатаны в его сознание намертво. И потому Рэд всегда прилагал массу усилий, чтобы о его тайных пристрастиях никто не узнал.
Поэтому-то смакование Таро столь щекотливой темы и вызвало у него такое бешенство. Откуда этот урод пронюхал?! Если он вообще что-то пронюхал, а не брал его, как говорят, на понт?!
«Расслабься, – приказал он сам себе. – Скоро ты очутишься дома, выпьешь… Приедет Эйджи… Он наверняка скучал, ведь я столько времени не давал ему о себе знать… мы примем ванну… Посмотрим какой-нибудь новый фильм…»
Правда, при мысли о кино желудок Локко внезапно скрутило в мертвый узел, а перед глазами тут же возникли кадры «Седой ночи», от которых у него до сих пор была нестерпимая резь в глазах.
Нет, они обойдутся без фильмов.
Тем временем «Газель» выехала на Ярославское шоссе и двинулась в сторону Мытищ. Рэд посмотрел на своего молчаливого водителя. С того момента, как режиссер сел в машину, тот не проронил ни звука.
– Что у тебя с лицом? – вдруг спросил Локко. – Ты правда упал в костер?
Никакой реакции.
Рэд слегка наклонился, бесцеремонно заглядывая Эху в глаза, и почувствовал, как внутри будто что-то болезненно кольнуло. Глядеть в светло-голубые глаза великана в маске было все равно что лицезреть океан, пустынный и безбрежный.
«Интересно, а есть ли у него вообще водительские права?»
Этот вопрос всерьез заинтересовал Рэда. Что, если их остановит инспектор?! Трудно было представить, что этот шкаф с волосатыми руками безропотно протянет полицейскому свое водительское удостоверение (если таковое вообще у него имелось). Локко скорее поверил бы, что громила достанет из-под сиденья разводной ключ и будет бить гаишника, пока не превратит его лицо в кровавую кашу… а потом как ни в чем не бывало продолжит путь.
Рэд вновь задремал и проснулся уже тогда, когда «Газель» остановилась и Эх похлопал его по плечу.
– Так быстро? – встрепенулся он, сонно хлопая глазами.
Они припарковались в сотне метров от шлагбаума, но Локко не стал настаивать, чтобы его подвезли прямо к воротам дома.
Эх покинул автомобиль, подошел к кузову и начал возиться с тентом. И как только Локко вылез из кабины, громила поставил перед ним здоровенную клетку-переноску. Оттуда доносился нетерпеливый писк, и от этих звуков волоски на шее режиссера встали дыбом.
– Что это?!
Он мог и не спрашивать – уже и так все было ясно. Таро ведь предупреждал, что отдаст ему крыс…
Эх молча прошествовал к кабине и уселся за руль. Фыркая и дергаясь, взревел изношенный двигатель.
– Нет, стой! – испуганно закричал Рэд. – Забери их! Мне они не нужны!
«Газель», развернувшись, поехала прочь, и Локко в отчаянии показал автомобилю средний палец.
Он присел на корточки, с омерзением глядя на кончики черных носов, которые с любопытством тыкались в прутья решетки.
– И что мне с вами делать?!

* * *

– Мне не нравится этот высохший шланг.
– Спокойно, дядюшка. Мне, к слову, тоже.
– Не нужно было его отпускать. И я тебе не дядюшка. Нашелся, блин, племянничек. Мы партнеры. Как в той рекламе из 90-х.
– Ладно тебе. Сразу выйти из роли не так просто, – простодушно улыбнулся Таро. Он сидел на стуле перед небольшим столиком, щелчком подбрасывая вверх открытую сигаретную пачку. Рядом у стены стояла каталка, на которой лежал ребенок. Чисто вымытый, сытый, в свежем подгузнике, он крепко спал. На его коже появилась небольшая сыпь, но Ух успокоил Таро, что ничего страшного нет. Еще он заметил, что это просто чудо, что малыш вообще выжил. Учитывая, что почти целую неделю ребенок провел в душном бункере, где практически не было притока воздуха, а в шаге от него обезумевшие люди рубили друг друга на куски.
– Раз мы одинакового мнения о нем, то какого хрена ты его отпустил? – удивился Ух. Сейчас, когда не было посторонних, врач снял медицинскую маску. У него была густая седая борода и упрямо выпяченный подбородок.
– Во-первых, старый педрила не заплатил нам, – ответил Таро.
– Ты мог бы дождаться, когда он рассчитается с тобой. Насколько я знаю, сейчас все делается с помощью гаджетов.
– Это так, – согласился писатель. – Я просто не хотел раньше времени пугать его. У старика хорошо развита интуиция. Пускай едет. Выигрывает не тот, кто лучше всех играет по правилам. Победитель тот, кто эти правила определяет.
– Я бы мог сделать ему такой же укол, что и девчонке. Этот старый пень превратился бы в трехлетнего ребенка.
– Пусть едет домой, – повторил Таро. Он в очередной раз щелчком большого пальца подкинул пачку, и из нее вывалилась последняя сигарета. – Не будем спешить, дядюшка.
Звякнул телефон, принимая новое сообщение, и Таро, мазнув взглядом по дисплею, оживился:
– Вот и зарплата от Рэда капнула!
– Ну и отлично. Напиши эсэмэску Эху. Пусть вспорет ему брюхо и выкинет в канаву.
– Нет, у меня есть идея получше, – подумав, сказал Таро. – Мы нагреем этого гребаного режиссеришку. Рэд довольно богатый тип. Но и хитрый, как лиса. Нужно подумать, чтобы и на хер сесть, и девочкой остаться. А потом уже утопим Локко в его бассейне или перережем глотку.
Он сунул сигарету за ухо.
– А что с ребенком? – спросил Ух, внимательно глядя на «племянника».
– С ребенком?
Писатель посмотрел на безмятежно сопящего младенца с таким удивлением, словно и вовсе забыл, каким образом тот очутился в этих стенах. Затем взглянул на сигаретную пачку, сиротливо лежащую на столе.
– Хочешь, забери его себе.
– Нет уж. У меня и так две взрослые дочери, еще и внук.
– Хорошо, подбрасываю пачку: если падает лицевой стороной – разберешь его на органы, – медленно проговорил Таро. – Выпадает оборотная сторона с рекламой гнилых зубов – закопаем здесь, на территории завода.
– Ничего себе выбор, – усмехнулся Ух.
– Таковы суровые реалии.
Таро уже собирался щелкнуть по пачке, но вопрос «дяди» заставил его замешкаться:
– А если упадет на ребро?
Евгений задрал голову, невидяще глядя в белый потолок.
– Тогда отвезем его к отцу.
– Ну, парень, молись.
Таро размял кисть, после чего вздохнул и с силой шмякнул пальцем по пачке. Та подлетела вверх и…
Ух вздохнул:
– Ну и судьба у мальчишки.
Дима продолжал сладко спать, не подозревая, что решение о его будущем уже принято и обратной силы не имеет.

* * *

Пока решалась участь новорожденного, Рэд нерешительно топтался рядом с клеткой. Его раздирали противоречивые чувства. Разумеется, о том, чтобы занести в свой роскошный коттедж помойных крыс, которые к тому же успели полакомиться человеческой плотью, не могло быть и речи. С другой стороны – не оставлять же крыс в клетке просто так на улице?!
Ругаясь вполголоса, Локко оглянулся, и его взгляд упал на контейнерную площадку для сортировки мусора, где пестрели разноцветные прямоугольные боксы.
– Я оставлю вас тут, братцы, – сказал режиссер и, подхватив увесистую клетку, зашагал к мусорке. – Делайте что хотите. Но только попробуйте сунуть нос в мои апартаменты! Я вас тогда сам сожру.
Отдуваясь от натуги – клетка с крысами была довольно тяжелой, да и он все еще чувствовал себя ослабевшим, – Локко поставил клетку напротив контейнера, на котором значилось «Пластик».
– По правде говоря, ничего полезного вы не сделали, – приговаривал он, открывая защелку дверцы.
Серые грызуны торопливо заспешили на волю, возбужденно попискивая, – они почувствовали запах свободы.
– Ну вот, – Рэд удовлетворенно улыбнулся, отступая на шаг назад.
«Ни дать ни взять добренький старичок, выпускающий на волю птичку с вылеченным крылышком», – подумал режиссер, и ему стало смешно.
Крысы стремительно разбегались в стороны, их продолговатые тела с длинными хвостами мелькали бесформенными тенями.
«Мы все – серые тени», – вспомнил он слова Таро, и губы режиссера плотно сжались.
– Рэд Локко?
Он покачнулся от неожиданности, услышав свое имя, и обернулся. В двух метрах от него стоял незнакомый светловолосый парень лет двадцати, одетый в светло-зеленый дождевик и темные брюки. Рэд обратил внимание на обувь незнакомца – старые расшнурованные кроссовки были обуты прямо на босые ноги.
– Да, это я, – ответил Локко, напряженно глядя на парня.
Тот несмело улыбнулся, и черты режиссера разгладились.
– Я очень давно вас жду, – смущенно проговорил молодой человек, делая маленький шаг вперед. Он снова улыбнулся. Робкая, застенчивая улыбка подростка, который первый раз в своей жизни решился на свидание. Было странно другое – парень даже не посмотрел в сторону клетки, откуда продолжали выкатываться попискивающие твари. Все его внимание было сосредоточено на режиссере.
– Вам провезло, что вы меня встретили, – улыбнулся в ответ Рэд. Он запоздало вспомнил, что теперь в его зубах зияла брешь (результат столкновения с головой Юрия), но сейчас это не имело значения. Он не на банкете или раздаче автографов…
– На чем расписаться? – спросил он. – Или, может, вы хотели селфи? Давайте только побыстрее, меня ждут дела.
Улыбка юноши стала еще шире.
– Конечно.
Он придвинулся ближе, из засаленного рукава дождевика показалась рукоятка ножа.
– Ваш фильм «Седая ночь»… Это мерзкий фильм.
И прежде чем Рэд успел что-то понять, широкое лезвие, с легкостью прошив его новый костюм, глубоко вспороло живот.
– Очень. Мерзкий. И отвратительный. Фильм.
Незнакомец чеканил каждое слово и одновременно бил ножом, практически каждый удар которого был смертельным. Рэд ошеломленно смотрел на блестящее красное лезвие, которое, словно швейная игла, погружалось и выходило из его тела. Ноги режиссера подкосились, и он упал, задев рукой уже опустевшую клетку.
Парень в дождевике плюнул на него, затем кинул нож в канаву и быстро зашагал прочь. Разбитые кроссовки хлопали по голым пяткам, глаза мечтательно смотрели вперед. У него был вид человека, превосходно справившегося со сложным заданием. Вскоре он скрылся за поворотом.
Рэд остался лежать возле мусорных контейнеров. Он умер быстро, почти не мучаясь, и его стекленеющие глаза неподвижно смотрели в нежно-розовое небо, над которым уже поднималось июльское солнце.

Вместо эпилога

Из новостных лент:

…Возвращаясь к теме исчезновения Алексея Балашова, Юрия Есина и Жанны Тейн. Как сообщалось ранее, все трое являлись актерами нашумевшего фильма Рэда Локко «Седая ночь», снятого в 1995 году. Уголовные дела по факту пропажи этой троицы объединены… По одной из версий, рассматриваемых следствием, исчезновение троицы связано с участим этих людей в съемках скандального триллера… Между тем стало известно, что также исчезли близкие мужчин – мать Алексея и дочь Юрия – восемнадцатилетняя Кристина Есина. Спустя неделю девушка была найдена в одном из подмосковных парков. У нее отрезана правая стопа. Специалисты не исключают, что Кристина находится под воздействием неких веществ, поскольку на вопросы следователей она отвечать не в состоянии. Потерпевшая полностью дезориентирована, при этом даже не помнит собственного имени… Поиски матери Алексея Балашова, как и всей вышеуказанной троицы, продолжаются…
…На днях начался судебный процесс, получивший широкую огласку из-за жестокого убийства Рэда Локко. Напомним, что эпатажного режиссера нашли мертвым недалеко от собственного частного дома в Мытищах. Эксперты насчитали на теле погибшего восемь ножевых ранений. Вскоре был задержан убийца – двадцатитрехлетний безработный. На следствии обвиняемый заявил, что фильмы убитого оскорбляли его чувства, из-за чего он принял решение расправиться с режиссером. Судебно-психиатрическая экспертиза признала молодого убийцу вменяемым, так что он наверняка получит большой срок за содеянное…
…История с загадочным исчезновением актеров «Седой ночи» получила свое неожиданное продолжение. Супруг Жанны Тейн, безуспешно искавший жену, прошлой ночью получил более чем странную посылку. Неизвестные оставили возле дверей его частного домовладения грудного ребенка. В коробке, где лежал мальчик, был конверт с письмом, на котором было отпечатано: «Она назвала его Димой». Кроме того, внутри конверта были обнаружены бриллиантовые сережки, которые муж Жанны не так давно подарил жене. Мужчина пояснил, что накануне своего таинственного исчезновения Жанна находилась на последних неделях беременности. Так что есть все основания полагать, что подброшенный ребенок является его сыном. В настоящее время Тейн намеревается провести экспертизу ДНК, чтобы установить свое отцовство…
…В прошлую субботу в книжном магазине «Библио-Глобус» прошла презентация новой книги Евгения Таро под названием «Кинотеатр». На встречу с автором пришло большое количество поклонников. Таро пояснил, что сюжет книги будет разворачиваться вокруг запертых в подземелье заложников, которым предстоят немыслимые испытания… Критики сулят новому произведению Таро небывалый успех…

Писатель никогда не узнает, насколько близко он находился от гибели. Рэд Локко не менял своих решений, и, по сути, от неминуемой смерти Таро спас парень в дождевике, который в то прохладное утро зарезал режиссера. С другой стороны, все это не имело бы значения, если бы Таро и его семейка опередили Рэда и прикончили бы его первыми, как и планировали. Просто так сложились обстоятельства.
Результаты ДНК подтвердили родство подброшенного ребенка и супруга Жанны. Дима остался жить у отца. Через какое-то время Тейн повторно женился, и теперь мальчика воспитывает полноценная семья. У Димы есть все необходимое, и он ни в чем не нуждается. Следует отметить, что парнишка растет абсолютно здоровым, что можно считать настоящим чудом, если принять во внимание условия его рождения и первые дни жизни. Дима никогда не узнает, что его мать по частям поднимали в ведре, чтобы заполнить чашу весов справедливости. Как и не узнает, что своей жизнью обязан сигаретной пачке, которая упала на ребро.
Дело об исчезновении Ирины Воробьевой давно сдано в архив, где пылится среди других подобных. Действительно ли ее дети погибли в результате пожара или Таро все выдумал – навсегда останется в тайне.

Май, 2022 г.